2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Category:

Грэм Харман. О естественном состоянии

post-title

О естественном состоянии Истина, сила и объекты в политической теории
Текст напечатан в The Cairo Review 17, 2015. В современной политической дискуссии преобладает разделение на левых и правых. Все мы настолько вобрали в себя эту дистинкцию, что часто ловим себя на том, как размещаем новых знакомых или восходящих политиков где-то вдоль левого/правого спектра, даже в спорных случаях. Мы тут же замечаем, когда кто-то оступается, заходя не на ту часть спектра в неподходящее время – как, например, когда наш неуправляемый дядя хвалит Джорджа Буша мл. на собрании арабистов или студенческий лидер разговаривает, как Че Гевара, перед попечительским советом университета. Раскол на левых и правых восходит к Французской революции, ставшей формативным событием для любой будущей политики. В то время как правые цепляются за различные пласты истории так, будто они представляют из себя хрупкие семейные реликвии, защищающие нас от анархии, левые – в целом – хотели бы избавиться от этого случайного наследства в пользу политической системы, основанной на оптимистическом представлении о человеческой природе.
В конечном счете, противоположные позиции обусловлены противоположными теориями так называемого «естественного состояния», основы политической теории раннего модерна. Правая версия человеческой природы напоминает Левиафан Томаса Гоббса, в котором жизнь в естественном состоянии описана как «беспросветная, тупая и кратковременная». Нецивилизованное существование – это война всех против всех, где кража и убийство – ежедневная обыденность, и даже самые могущественные из людей находятся в постоянной опасности быть забитыми до смерти во сне. Учитывая ужасные перспективы такого мира, приближенные в некоторых аспектах брутальной Английской гражданской войной, современником которой был Гоббс, насущной потребностью является порядок. Мы должны приветствовать практически любое правительство как оплот от ужасов ночи, неважно насколько оно репрессивно. Даже если мы присоединимся к комментаторам, рассматривающим Гоббса – в той мере, в какой он предпочитает деполитизировать социальную жизнь в пользу стремления к счастью и экономической выгоде – как основателя либерализма, базовый пессимизм его взглядов очевиден. Так как даже откровенно репрессивный режим будет предпочтительнее гражданской войны, выход в том, чтобы ничто не рассматривалось как выходящее за пределы государственной сферы. Доступ к высшей истине, находящейся вне власти суверена, должен быть заблокирован не только религии, но даже науке. Гоббс лично дошел до того, что донес правительству Англии на химика Роберта Бойля за то, что тот утверждал прямой доступ к истине вакуума.
Левые, напротив, являются наследниками Жан-Жака Руссо, чье естественное состояние состоит из равных людей, отличающихся только тем, кто ярче может петь и танцевать около костра. В этом естественном состоянии нет различий в богатстве, власти, уме, силе и даже красоте (так как все выглядят одинаково уродливо). Рождение земледелия и металлургии кладет конец этому состоянию, давая рождение городам и отправляя нас в длинный исторический марш сквозь дробящую социальную иерархию и кровавые машины войны. Несмотря на то, что уже невозможно вернуться в первоначальный рай, уничтожение тирании королей и султанов было бы неплохим началом для частичного восстановления человеческого достоинства. Если для Гоббса даже репрессивное правительство лучше, чем естественное состояние, для Руссо оно бесконечно хуже. Периодическая несправедливость – не меньшее из двух зол, но морально невыносимый беспредел, оправдывающий революцию.
Впрочем, существует другая, более важная политическая дистинкция модерна, не опирающаяся на спекуляции о естественном состоянии. Я говорю о различии между политикой истины (Truth Politics) и политикой силы (Power Politics), обе из которых воплощаются в левых и правых формах. В случае первой категории мы имеем тех, кто верит в то, что им удалось схватить политическую истину, укорененную в природе вещей, пусть она и ускользает от нас из-за тупости, жадности, испорченности или классовых интересов других людей. Эта предполагаемая истина может быть равенством всех людей (как для большинства марксистов) или вечной иерархией неравных видов людей (как для большинства штраусианцев). В случае второй категории мы видим более холодный взгляд тех, кто считает политику всего лишь полем битвы, парящей по ту сторону добра и зла силы. Тот факт, что большинство людей представляют собой смешение двух тенденций, не означает, что эти тенденции не существуют в чистом виде. Тут мы тоже найдем правую версию политики силы (как в случае государя Макиавелли) и ее левую версию (как в случае большей части постмодернистской политики идентичности). В одной из своих мягких форм политика силы принимает форму геополитического реализма.
Дуализм истины и силы часто можно найти в комментариях на текущие события. Давайте рассмотрим два злободневных мнения, которые касаются мотивов президента России Владимира Путина. Первое можно найти в статье, напечатанной в номере Economist, одном из флагманов периодических изданий либеральной демократии и свободного рынка, от 14 февраля 2015 года [1]. Временами статья изображает Путина как просто злого: «ЕС и НАТО являются конечными целями Путина. Для него западные институты и ценности куда страшнее, чем армии. Он желает остановить их распространение, разъесть их изнутри и, хотя бы на хрупкой периферии Запада, заменить их своей собственной моделью управления,.. [в которой] режимами управляют элиты и эти элиты можно купить». Иногда он изображен психически неуравновешенным: «Со вспышек гнева на Среднем Востоке до вторжения в Грузию и многочисленных несчастий в Украине господин Путин, руководимый параноидным страхом окружения, похоже, иногда сбивается на случайные споры с Западом». В конечном счете, он становится опасным психотиком: «В прошлом году господин Путин отсек Крым, перечертив карту Европы силой. Война, которая из его галлюцинаций стала реальностью на восточной Украине, убила тысячи». Для тех, кто начал бояться России после чтения мнения о Путине в Economist, мы можем теперь обратиться к геополитическому реализму компании Stratfor, изображающей осмотрительного Путина тем, кто просто воспользовался ситуацией. Где Economist видит сумасшествие и агрессию, Рева Бхалла из Stratfor усматривает четкое рациональное объяснение: «Вопреки популярному на Западе мнению, президент России Владимир Путин не движим безумными территориальными амбициями. Он просто смотрит на карту, как на протяжении веков его предшественники, и пытается разрешить задачу защиты уязвимого места России от приграничного государства, наступающего на западе под крылом куда более внушительной военной мощи» [2]. Основатель Stratfor Джордж Фридман, который воспринимает уязвимость России настолько серьезно, что предрекает развал страны в течение ближайших десяти лет, после декабрьского посещения Москвы следующим образом оценивает ситуацию:
«Я понял отношение русских к Украине как к необходимому стратегическому буферу и их идею, что без нее они столкнутся со значительной угрозой, если не сейчас, то когда-нибудь… Я попытался представить стратегическую перспективу Америки. Соединенные Штаты провели прошлое столетие,.. [пытаясь воспрепятствовать] подъему любого гегемона, который был бы способен использовать западноевропейские технологии и капитал вместе с ресурсами и людскими резервами России» [3].
Фридман предваряет свое мнение классической формулой реалистов: «Я стараюсь не вдаваться в вопросы правильного и неправильного, не потому что не верю, что существует разница, но потому что история редко определяется моральными принципами».
Но какой бы трезвой последняя фраза ни казалась, она переоценивает позицию реализма. Месяцем раньше Роберт Каплан, коллега Фридмана, охарактеризовал эту позицию следующим образом: «Несмотря на то, что реалистами являются и все, и никто, истинно еще и то, что реализм никогда не исчезает – по крайней мере с тех пор, как в пятом веке до нашей эры Фукидид написал Историю Пелопонесской войны, где определил природу человека как движимую страхом,.. личной выгодой... и честью» [4]. Правда, принятие во внимание основных моральных принципов является, без сомнения, частью чести и тем, по чему она узнается. Сам Никколо Макиавелли, при всех его восхвалениях махинаций семьи Борджиа, говорит о тиране Агафокле: «нельзя объявлять [его] заслугой убийство своих сограждан, измену друзьям, отсутствие верности, жалости, религии; таким путем можно добиться власти, но не славы» [5]. То, что сегодняшние мировые лидеры – не просто расчетливые реалисты можно понять, проведя простой мыслительный эксперимент. Если бы нам мгновенно пришлось заменить каждого из этих лидеров на их полностью аморального двойника, очевидно, что мировая карта быстро поменяла бы свою нынешнюю форму в пользу наиболее сильных государств. Если позиция Economist и граничит с лицемерием, то и оценка Путина или других политических акторов в моральных категориях едва ли является переходом установленных границ.
Открытие Бруно Латура
Вместо того, чтобы варить прохладную смесь из истины и силы, лучше допустить, что с обеими позициями что-то не так. В своей последней книге я попытался проследить постепенное открытие этого момента в карьере французского мыслителя, обычно не считающегося политическим философом, Бруно Латура [6]. Латур начинает свой путь как ревностный последователь Гоббса, разве что – этого у Гоббса не было – вводя неодушевленные сущности в политическую сферу и предоставляя им задачу стабилизации человеческого общества: дома, банковские счета, обручальные кольца, личные документы. Больше всего в Гоббсе Латура привлекает отказ от любых трансцендентных принципов, будь то религиозных, научных или любых других. Молодой Латур презирает политику истины как жалкое утверждение моральных принципов теми, кому не удалось выиграть. Ситуация меняется с резким выводом Латура в работе 1991 года: «Нет, Гоббс был неправ» [7]. К 1999 году он утверждает, что государство нуждается в трансценденции, чтобы защититься от игнорирования внешнего мира: задача науки теперь заключается в том, чтобы определять неизвестные неодушевленные сущности (климатическое изменение, инфекционные заболевания), а задача моралистов – в том, чтобы обращать наше внимание на исключенных людей (нелегальных мигрантов, людей с ограниченными возможностями) [8]. Политика истины и политика силы разделяют общий дефект – они одинаково предполагают, что заранее знают, как работает этот мир. Это означает, что или они заранее знают, какой должна быть хорошая политическая система (если бы таковая была реализована), или они заранее знают, что истина – это иллюзия, а мир – не что иное, как смертельное соперничество в стиле победитель-получает-все. Эти позиции игнорируют тот факт, что политика в своем лучшем виде признает неопределенность относительно наилучшего плана действий. Речь об ученой неопределенности, приписываемой Латуром одной из своих любимых фигур, дипломату. В конце концов, все это приводит Латура к «объектно-ориентированной» политике, в которой объект никогда не понят до конца, но тем не менее выстраивает политическую активность: истинные причины климатического изменения, прионы, вероятно, но не точно, ответственные за коровье бешенство [9].
Утверждение, что политические проблемы появляются прерывистым и неопределенным образом и требуют участия всех, кого они касаются, является одним из характерных признаков объектно-ориентированной политики. Если журналист Уолтер Липпман рассматривал невежество американской публики как препятствие для демократии, то Джон Дьюи смотрел на него более оптимистично – как на проявление индивидуальной свободы не быть осведомленным по каждому общественному вопросу. Вместо этого каждый публичный вопрос определяет себе новую публику, оставаясь предметом спора и неопределенности на протяжении всего времени, которое он продолжает нас заботить. Как Сократ, никогда не достигающий окончательной дефиниции справедливости или добродетели, демократическое общество никогда не достигает окончательной истины по какому-либо вопросу, но и (будем надеяться) никогда не обращается к одной лишь грубой силе для того, чтобы справиться с ним. Но отсюда следует и противоположная характеристика. Точно так же, как ни один политический вопрос нельзя окончательно разъяснить, мы не можем позволить бесконечно откладывать политическое действие, ссылаясь на недостижимость прямого политического знания. В определенный момент решение необходимо. И тут Латур неожиданно обращается к правому политическому теоретику Карлу Шмитту (который, кстати, популярен у многих левых за свою антилиберальную позицию и взгляд, согласно которому политика всегда связана с насилием).
В первую очередь, Шмитт интересен в тех ситуациях, когда споры по поводу того, что является правильным, а что – нет, более не уместны, так как партии перешли к экзистенциальной борьбе за выживание [10]. Гиффордские лекции 2013 года, прочитанные Латуром в Эдинбурге, открыто давали понять, что в вопросе изменения климата мы достигли этой точки: точки, где скептики не могут быть переубеждены, а потому должны быть повержены. Как бы забавно это «зеленое шмиттианство» ни выглядело, оно было воспринято теми читателями Латура, которые рассматривали его объектно-ориентированную политику как структурированную широким, но ограниченным участием в никогда не определяемых и не разрешаемых до конца вопросах, в качестве обнадеживающего политического прорыва. При условии, что это так, все еще остается открытым вопрос, каким образом объектно-ориентированная политика сдвинет политический дискурс в сторону от колеблющихся описаний Владимира Путина или как злобного, или как абсолютно рационального. Если политическая теория модерна в действительности управляется дуализмом истины и силы, следует прояснить, что появляется из поломки этой дистинкции.
Следует упомянуть и два других аспекта объектно-ориентированной политической теории Латура. Первый – удивительная степень уважения к политикам, редкая для интеллектуалов. Даже до Сократа философы обладали привычкой оценивать политиков как циничных манипуляторов с раздвоенными языками и лживыми речами. Предполагалось, что честный человек должен вести «прямой разговор», которого по своей природе не мог вести политик. Согласно этой модели прозрачности, народ должен обращаться к своему представителю (избранному демократически или иным способом), который честно выражает его волю, в то время как этот народ, в свою очередь, должен четко следовать командам правительства. Правда, все это предполагает, что как народная воля, так и приказы суверенной власти являются полностью доступными для познания, несмотря на то, что искусство командовать и подчиняться предполагает не меньшую долю интерпретации, чем изящные искусства или ресторанная критика. Латур рассматривает политику как постоянно вращающееся круговое движение, вечный перевод между народом и сувереном, не имеющий ничего общего с непосредственным знанием. Вторым аспектом объектно-ориентированной политической теории Латура является признание того, что политические вопросы движутся по траектории с заднего плана на передний план и снова на задний: «Политическое-1» через «Политическое-5». Политические проблемы нечетко определяются и медленно обрабатываются как предметы суверенного действия задолго до того, как они станут видимыми в качестве предметов парламентских дискуссий, публичного референдума или деспотического решения. В конечном счете, многие проблемы достигают точки Политического-5, становясь, скорее, объектами невидимого эффективно действующего управления, а не жарких диспутов. Во времена Луи Пастера вопрос о происхождении болезней был во многом политическим спором. В конечном счете, мы достигли точки, где народное здравоохранение и гигиена вышли за партийные рамки и большей частью превратились в проблему менеджмента, пока однажды не были вновь разбужены движением против вакцинации. Вероятно, сегодняшние горячие конфликты вокруг изменения климата через полвека будут походить на относительно неполитический менеджмент дорог и мостов, а век спустя климат может вновь вернуться на арену эксплицитной политики. Во всяком случае кажется очевидным, что политика как исключительно человеческое дело отступает в пользу политического вовлечения неодушевленных сущностей. ________________________________________________________________ Примечания:
[5] Niccolo Machiavelli, The Prince, trans. W. K. Marriott, ed. R. Dillon (Plano, TX: Veroglyphic Publishing, 2009), 35. Русский перевод с изменениями дан по: Никколо Макиавелли. Сочинения, под ред. Дживелегова (Москва-Ленинград: Academia, 1933), 247.
[6] Graham Harman, Bruno Latour: Reassembling the Political (London: Pluto Press, 2014).
[7] Bruno Latour, We Have Never Been Modern, trans. C. Porter (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1993), 27. Русский перевод: Латур Б. Нового времени не было, пер. Калугин (СПб: Изд-во Европ. ун-та в С.-Петербурге, 2006), 90.
[8] Bruno Latour, Politics of Nature: How to Bring the Sciences into Democracy, trans. C. Porter (Cambridge, MA: Harvard University Press).
[9] Bruno Latour, Modes of Existence: An Anthropology of the Moderns, trans. C. Porter (Cambridge, MA: Harvard University Press, 2013), 327.
[10] Carl Schmitt, The Concept of the Political, trans. G. Schwab (Chicago: University of Chicago Press, 2007). Русский перевод: Шмитт К. Понятие политического, пер. Афанасьев (Москва: НИЦ “Инженер”, 2011). Перевод: Pastiche Project
Tags: Методология, Спекулятивный реализм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments