2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Письмо Жан-Люка Нанси



Вопрос ислама весьма сложен, но одно можно сказать наверняка: исламизм есть использование, эксплуатация и искажение ислама. На самом деле, в нем раскрывается смертоносная сила напряжения, создавшегося во всем мусульманском мире — прежде всего в восточном Средиземноморье, западной Азии и северной Африке — в результате деколонизации. Постепенно оформились и укрепились новые интересы и амбиции, в то время как старые колониальные силы делали все для возвращения своих выгод. Создалась взрывчатая смесь — совпадение геополитических, экономических (нефть) и технических (информатика, сдвиги в промышленности) изменений, а также ряд связанных со всем этим явлений. Конец СССР, клубок внутренних и внешних проблем стран по всему периметру Средиземного моря, «неолиберальный», как его называют, поворот, связанный с «глобализацией», смещение силовых полюсов (в первую очередь в сторону Азии, не забывая и Бразилию, в Европе и вокруг нее между Россией, Евросоюзом и Китаем и т.д.) — все это повлекло за собой, помимо многих других вещей, но прежде всего с точки зрения мусульманского мира и Европы, разложение государств и выдвижение на первый план трансгосударственных сил, как экономических, так и этнорелигиозных (великий раскол между шиизмом и суннизмом, возрожденный со времен Иранской революции Хомейни, но также множество других разделений самого разного рода: алавиты в Сирии, копты в Египте, вместе с тем курды, различные этносы, объединенные в Ливии Каддафи, и т.д., не забывая и о вновь и вновь встающей израильско-палестинской проблеме, как и о подъеме Турции).

Использование ислама как показателя политико-культурной идентичности не ново: начало этому положили «Братья-мусульмане» в эпоху европейских фашизмов, с которыми их объединяли определенные узы. Можно сказать, что с этого момента существовало движение — связанное с первыми порывами национально-освободительной борьбы, — реагировавшее на изношенность и косность европейских демократий (слабость этих демократий поддерживалась затем американским доминированием на Западе, советским — на Востоке — слабость, которая сегодня выливается в политическую несостоятельность Европы).

Вдобавок разные державы (США, Россия, Англия, Франция) вовлекались в сложные операции по оказанию поддержки либо противодействию определенным государствам и группам, результатом чего в ряде случаев было усиление того или иного движения и побуждение к поиску такой силы, которая была бы способна, с опорой на ислам, достичь доминирования в арабо-мусульманском — или арабо-ирано-мусульманском, или даже арабо-турко-ирано-мусульманском — мире.

Сформировался контекст всеобщего бунта против прежних ориентиров — сильнейшее стремление отстоять свою самостоятельность, как и ненасытный аппетит к богатствам стран-производителей нефти. При таких условиях без труда оправдывается обращение к крайнему насилию, поскольку можно и сослаться на некую священную миссию, и вместе с тем быть уверенным в своем иммунитете от любых форм полицейского преследования или правосудия — за исключением мнимых международных полицейских и судейских функций, чье лицемерие и несправедливость легко доказывается.

Остальной мир не просто смотрит на это сложа руки и ничего не делая: не следует забывать провал военных операций, предпринятых за последние двадцать лет в Ираке, Афганистане, Ливии и т.д. — провал разом стратегический и моральный, поскольку операции эти сами себя разоблачили как далеко не бескорыстные. Случай Сирии показательно продемонстрировал, как конфликт интересов великих держав (России, Китая, США) может парализовать саму идею вмешательства и в то же время — как протесты против несправедливости могут быть перехвачены исламистскими течениями. Аналогичным образом можно видеть, как на Украине первоначальный протест перехватывается, по крайней мере отчасти, — на сей раз, правда, не исламистами, а олигархами, никакого отношения к демократии не имеющими.

Думаю, что этот хаос событий, заряженных идеологиями и разгулом насилия, обнаруживает глубинную слабость демократии — слабость, которая когда-то уже привела к возникновению фашизмов и которая способствовала тенденции, раскрывающейся в советской политике от Ленина до Сталина и далее к Путину.

Но главное, мне думается, — это то, что сегодняшнее насилие выказывает себя начисто лишенным оправдания. Да, и прежде было насилие, столь же страшное и невыносимое, как и сегодня, — если соизмеряться с технологическими и антропологическими контекстами эпохи. Раны, нанесенные копьями или мечами, часто были ужасны и по причиненным страданиям, и по своим последствиям. Калек было несчетное множество. Скорбь от потерь настигала многих, и многих заставляла проклинать войны и воюющих. Но в то же самое время войны и воины чествовались, прославлялись, воспевались. Будь то царь против тевтонских рыцарей или Красная армия против белых — в том и другом случае имеем наполненные славой эпопеи. Прежде была возможность воспеть все, вплоть до страданий, смертей и увечий, и прикрыть глаза на потери, которые сегодня называют «побочными» — но которые все с меньшим основанием можно так обозначить, просто потому что нет больше ни «центра», ни «боков», а все вместе захватывается одним мучительным вихрем партизанской войны и терроризма, целиком накрывающим жизнь страны, не ограничиваясь только полем боя.

Такая делегитимация насилия связана с исчезновением святынь (sacralités) — будь то религиозных, патриотических, дворянских, династических или же идеалистических, революционных, метафизических, мистических… Но все эти формы легитимации разрушены. Те же, что заняли их место, либо откровенно брутальны («мы хотим эту страну, эту власть или эти деньги»), либо гротескно идеологичны (разновидность топорной, нелепой, увечной «религии»).

К этому добавляется изменение масштаба технических средств войны и/или убийства. Одним зарядом можно уничтожить сотни, тысячи, а то и миллионы жизней. Но это изменение масштаба само определенно является результатом перемены духовных или философских раскладов. Когда «государство» целиком и полностью смешивается, с одной стороны, с экономической мощью, а с другой — с идеей (весьма размытой) «народа», тогда уже ничто больше не восстает против тотального уничтожения с использованием всех возможных средств.

Точно так же можно сказать, что с момента, когда желание прибыли и роскоши отделяется от представления о «дворянстве», по природе привязанном к земле и родословной — желание, стало быть, присущее «буржуазии» (свободным гражданам городов), — тогда и получают развитие техники навигации и капитала, способные ответить на это желание. Затем приходит черед техник скорости, безопасности, промышленной мощи…

Неизменно все более «варварское» насилие — продукт этих же самых «цивилизаторских» усилий.

Именно этот феномен прочувствовал еще Фрейд — в каком-то смысле достаточно неожиданно, — отразив это в своей работе «Das Unbehagen in der Kultur». Поразительно, что еще до Второй мировой войны и атомной бомбардировки Фрейд сумел почувствовать, что человечество стало способно само себя уничтожить или, во всяком случае, утратило способность сдерживать собственное насилие какой-либо из выработанных, как мнилось, «цивилизацией» форм — моральных, юридических, философских или политических. Фрейд отлично продумал форму «раскрепощения» в буквальном смысле разрыва с ограничениями, правилами, запретами и установлениями гуманистического мира.

Вот почему то, с чем мы столкнулись, есть зачин изменения самой цивилизации — известной нам цивилизации разума, техники и всеобщности. «Изменение» не означает здесь ни крушения, ни усовершенствования: скорее, в ближайшие десятилетия и столетия речь пойдет о перемене парадигмы и самого смысла того, что мы называем «цивилизацией».

31 мая 2015 г.

Переводчик — Алексей Гаpаджа

Tags: Методология, Психология творчества, Художественная практика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments