2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Отсутствие философского сообшества...



«Стенограмма» поговорила с организаторами «Открытого философского факультета» — о том, почему проект появился, об отсутствии философского сообщества, о современных формах зла и о том, какими способами можно это зло преодолеть.

Влад  Гагин: Казалось бы, идея мероприятий такого рода давно витает в воздухе, но почему-то ничего подобного не происходило. (Или происходило, но мы об этом не знаем.) И теперь появился «Открытый философский факультет». Почему вы всё-таки подошли к организации этого дела и почему только сейчас? Что сподвигло?

Илья Мавринский: Вообще нужно начать с некоторого начала, чтобы быть честным и точным. Потому что корень того, что мы сейчас делаем, лежит не в социальной сфере и не в политической, хотя имеет отношение, конечно, и к тому, и к другому. Он лежит в определённой ситуации, — ну, по крайней мере, рядом моих коллег воспринимаемой как травматичной — в ситуации отсутствия сообщества.

И это обнаруживает себя, честно говоря, везде: на конференциях, да… здесь очень простая разница, которую каждый считывает, когда встречается с иностранными коллегами. Иностранные коллеги не позволят нести чушь. То есть после того, как человек начинает нести чушь, они начинают задавать вопросы, пока не становится понятно, что это собачья чушь. При этом, что очень важно, избегают оценок: никто не встанет и не скажет: «ты идиот». Но всем всё становится понятно.

То есть с чего начинается сообщество? Оно начинается с ответа на один очень простой вопрос — что принципиально нельзя, да? В науке — и тогда есть научное сообщество; в политике — и тогда есть политическое сообщество. В этом смысле мы как некое отсутствующее философское сообщество не можем сейчас ответить на этот вопрос.

Причём не можем даже в, казалось бы, очевидных вещах. Если, скажем, предъявляется плагиат. И мы говорим: «Вот. Вот человек взял и содрал текст такого-то и включил его в свой текст». Но неизменно находятся люди, которые начинают говорить: «ну, он просто не очень сильно разбирается в тексте, он сам не заметил». Начинают придумывать какие-то оправдания, объяснения. Я слушал от очень приличных людей ряд реакций из серии «ну и что?». То есть даже вот в таких, казалось бы, предельных точках мы не обнаруживаем однозначности — вот нельзя. И отсюда вытекает ситуация, которую я бы назвал уходом от ответственности.

Полина Сойреф: То есть получается такая система, при которой говорят: «вот он крутой чувак, давайте его похвалим, потому что его нельзя не похвалить».

И. М. Я слышал вообще фантастические вещи, что мы дадим грант этому человеку, потому что… ну иначе он сильно расстроится.

В. Г. Семейное уже что-то здесь проглядывает, клановое.

И. М. Ну, если угодно. А когда мы отказываемся от ответственности, следующий шаг очевиден: если я отказываюсь от ответственности, ответственность берёт кто-то другой, да? И проблема того, что происходит в философском поле, — в том, что эта ответственность взята на себя менеджерами весьма среднего уровня, которые, собственного говоря, решают за нас, кто хорош, а кто плох.

И до тех пор пока не появятся точки жёсткого отказа и ответственность, которую мы на себя берём, мы будем неизменно оказываться в ситуации, когда ничего не понимающий в предмете человек будет решать за нас, кто мы такие.

И для меня эта точка — точка, с которой содержательно связан проект. То есть мы приходим и говорим: «вот невозможно a, b, c, d, мы отвечаем за вот это, это и это». И в данном смысле это попытка… ну, обрести свою собственную идентичность.

В. Г. А такая ситуация без каких-то критериев оценочных, она всегда была? Ну то есть никогда не было у нас философского сообщества или мы только сейчас пришли к тому, что всё развалилось?

И. М. Очень интересный вопрос, потому что сообщество было. И это безусловно. Но проблема того сообщества, которое было и распалось, заключается в том, что то сообщество собиралось внешним образом.

В 90-е годы вдруг стало можно всё. И возник мощнейший тренд переводов, публикаций, узнаваний, да? Например «Логические исследования» Гуссерля были выпущены им в свет в 1901 году, а у нас появились, дай бог памяти, первый том — в девяносто каком-то, а второй том — ну, в две тысячи каком-то. То есть так с запозданием на сто лет, мелочи. Появились работы Делёза. Кто про него слышал в Советском Союзе, кроме очень узких специалистов? Появились работы Фуко. И это создало очевидную жажду.

Например, когда я учился на философском факультете, у нас — я ничего не имею против политологов, — но каждый политолог читал Делёза. Современные политологи, уверяю вас, этого не делают.

В. Г. Может быть, зря.

И. М. Абсолютно зря, да, но не делают. И это первое, чем собиралось сообщество — некоторым очевидным стремлением узнать то, чего мы никогда не знали. Ну серьёзно. До сих пор есть люди, которые не знают, что был Хайдеггер, и это нормально. Есть люди, которые не знают, что есть Нанси (а он жив и здоров) — это и в Петербурге таких можно найти.

П. С. Имеются в виду специалисты по философии.

Георгий Соколов: Хорошее уточнение.

И. М. Да, да. То есть те, кто приходит преподавать. Понимаете?

Была вторая штука, которая тоже собирала сообщество. Это — учителя. Это те люди, которые ещё в Союзе — очень причудливыми путями, с польского, с сербского — читали Гуссерля, читали Хайдеггера. То есть были в традиции. И они оказывались, во-первых, непререкаемыми авторитетами, что здорово, а во-вторых — они задавали тон.

Не было ответа на вопрос «что нельзя?», но было неприлично. Допустим, один из таких учителей (безусловно, с большой буквы) Константин Андреевич Сергеев был прекрасен тем, что он мог буквально посреди коридора схватить человека за пуговицу и говорить ему: «ты не понимаешь Канта!». И в этой ситуации просто одна реакция Константина Андреевича — причём на весь факультет, все это понимали — одна возможность такой реакции она закрывала… Ну то есть почему я не могу взять и спереть кусок текста? Ну потому что потом меня отловит Сергеев посреди факультета и публично скажет, что я урод. Всё.



Но нет того, если угодно, вопроса… который не даёт им спать по ночам, предельного вопроса


И сообщество собиралось как бы вот этими внешними штуками: учителями, абсолютно неведомой на тот момент традицией, не в последнюю очередь — это важно — ощущением свободы.

То есть была некая клетка, а потом тебе говорят: «делай, что хочешь». И ты не понимаешь, чего ты хочешь, потому что ты ещё только начинаешь это искать, и это тоже собирает сообщество, да?

П. С. Вы же ещё привозили Деррида.

И. М. Деррида привозили, да, но позже. Кстати, очень классная вещь, я про это забыл — ведь стали появляться живые люди. То есть взять и Деррида притащить сюда. Или до этого там Хабермаса. И все ходили на них смотреть — а где Хабермас-то, где? А, вот это он, да? Точно он? Может, рядом с ним?

П. С. Интересен сам факт того, что захотели — и приехал Деррида.

И. М. И плюс, понимаете, ещё возникли темы дико неудобные. Ну, например, темы, связанные с членством Хайдеггера в совершенно известной партии. Дико неудобные штуки, связанные с работами Юнгера, который, конечно, не при чём тут, сам по себе Юнгер прекрасен и всё такое, но тем не менее поднимался нацистами на определённые, да, флаги. Темы политической рефлексии.

И произошло совершенно удивительное. Вот там, мне кажется, зародилось это отсутствие сообщества. Потому что люди, которые читали Хайдеггера, поделились на три класса. Первые говорили: «Хайдеггер и национал-социалистическая партия — это две разные вещи, и мы не будем на это смотреть, мы закроем глаза». Вторые, которые говорили: «философ везде философ, поэтому мы не будем Хайдеггера читать». И третьи, которые говорили, что был Хайдеггер до 1933-го года, и как бы вот «до» — нормально, а после как бы неловко.

То есть мы не смогли выработать позиции. Ещё хуже было с позицией… нашей, да? Вот смотрите, мы знаем, скажем, что в восьмидесятые годы, когда проходили такие процессы в Грузии, Мамардашвили произнёс целый ряд фраз, за который его буквально выкинули из страны, да? Например: «Истина превыше Родины», «если мой народ выберет Гамсахурдия, я пойду против своего народа». Там эта работа была произведена, там была произведена работа и в смысле направлений (что можно, а чего нельзя), и в смысле концепта. Для Мамардашвили реальным ударом был приход Гамсахурдия к власти, потому что его концепция грузинской идентичности предполагала, что этого не может быть.

В России мы не смогли… даже начать работу, процесс осмысления: уровень политических, если честно, рефлексий — смехотворен. И мы не понимаем, как с этим вообще работать, да? То есть в современном политическом пространстве, ну, как мне кажется, философская мысль отсутствует вообще. Нет, есть люди, которые занимаются философией политики, это понятно, всё классно. Есть люди, которые принадлежат к определённым направлениям — не к ночи будут помянуты дугинисты и прочие идиоты. Но нет того, если угодно, вопроса… который не даёт им спать по ночам, предельного вопроса.

Такой вопрос решали, например, немцы (мы знаем, да, что они делали); такой вопрос решали японцы (они делали это совершенно по-другому); такой вопрос решали итальянцы и так далее. Мы не решали.

И всё это постепенно обросло тем наличным состоянием, в котором мы находимся. Когда учителя умерли, к сожалению, — с нами нет ни Сергеева, ни Натальи Николаевны Ивановой, ни ещё целого ряда, я боюсь тут кого-то не назвать, — но когда учителя умерли, оказалось, что сцеплять пространство некому, тексты вроде все переведены, и их стало как-то не очень модно читать, а больше… ничего не держит.

Продолжение текста.

Tags: Методология, Психология творчества, Художественная практика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments