2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Крот и локомотив. Окончание.

крот истории




В реакционные времена упорный прогресс становится «долгим, медленным движением, терпеливым, но полным нетерпения», медленное непокорное нетерпение, не желающее мириться с порядком, который тогда царил в Берлине, и который скоро обрушится на Барселону, Джакарту или Сантьяго: «Порядок царит в Берлине!» — торжествующе возвещает буржуазная пресса, возвещают Эберт и Носке, возвещают офицеры «победоносных войск», которым берлинская мелкобуржуазная чернь на улицах машет платками и с ликованием орет «ура». …Как не вспомнить тут о победном угаре своры «порядка» в Париже, о вакханалии буржуазии на трупах борцов Коммуны? «Порядок царит в Варшаве!», «Порядок царит в Париже!», «Порядок царит в Берлине!» — так летят сообщения хранителей «порядка» каждые полвека из одного центра всемирно-исторической борьбы в другой»[9].
Потом приходит время не временного снижения скорости, а «неизбежного революционного замедления», развития и созревания, неотложного терпения как антипода усталости и привычки; упорных попыток идти вперед не привыкая и не вживаясь в ситуацию, не врастая в рутину, постоянно ошеломляя себя самого в поисках того самого «желанного неизвестного»[10], которое вечно ускользает.
«В какой момент времени правда может вернуться в жизнь? И почему она должна вернуться в жизнь?» — вопрошал Бенжамен Фондан в самом сердце тьмы[11]. Когда? Этого никто не знает. Ясно только, что правда остается «в зазоре между легальным и нелегальным».
Для кого? Нет ни установленных наследников, ни прямых потомков, есть лишь наследие в поиске своих авторов, в ожидании тех, кто сможет понести его дальше. Наследие завещано тем, кто, как говорил Э.П. Томпсон, сможет сохранить побеждённое от «огромной высокомерности потомства». Потому что «наследство это не собственность, не ценность, которую можно получить и положить в банк». Это «активное, избирательное утверждение, которое порой может быть реанимировано и заново утверждено, причем чаще незаконными наследниками, чем законными».
Событие «всегда на ходу», но «должны быть дни грома и молнии», если порочный круг фетишизма и господства предполагается нарушить. Наутро после поражения запросто может обуять чувство, что все и всегда нужно начинать с нуля или что все застыло в «вечном настоящем». Когда вселенная, кажется, повторяет себя без конца, топчется на месте, «глава перемен», тем не менее, остаётся открытой для надежды. Даже готовые смириться с тем, что больше ничего не возможно, даже не видящие способа убежать от неотступного порядка вещей, мы упорно противопоставляем возможность будущего нищете настоящего. Ибо «любому не просто перенести позор отказа от желания быть свободным»[12].
После двадцати лет либеральной контрреформы и реставрации, порядок, основанный на рынке, кажется неизбежным. Кажется, что вечное настоящее уже не имеет никакого будущего, а абсолютный капитализм — ничего внеположного себе самому. Мы привержены будничному управлению этим фаталистическим порядком, сведённому к бесконечной фрагментации идентичностей и сообществ, обреченных на отказ от каких-либо программ и планов. Коварная риторика смирения используется слева, справа и по центру для оправдания захватывающих поворотов и позорных провалов, раскаяний и сожалений[13].
И всё же! Радикальная критика существующего порядка всегда крепнет, борясь с приливом, вдохновляясь новым осмыслением сопротивления и событий. Затянутые в порочную спираль поражений обороняющиеся сопротивленцы иногда перестают надеяться на контратаку, до которой так далеко; тогда надежда на освобождающее событие уходит из ежедневных актов сопротивления, из профанной становится сакральной и костенеет в ожидании невозможного чуда. Когда настоящее тянется без прошлого и без будущего, а «дух покидает данную эпоху, он оставляет в мире коллективное бешенство и духовно заряженное безумие»[14].
Когда желание изменить мир сбивается с тропы земного сопротивления порядку вещей, оно рискует обернуться в акт веры и волю небес. Потом приходит тоскливая процессия сладкоречивых торговцев снадобьями и шарлатанов, огнеглотателей и карманных воришек, головорезов, старьевщиков и гадалок, визионеров Нового века и полуверующих.
Именно это произошло после 1848 года, когда современники революции, герои «Воспитания чувств», повернулись к коммерции или обратились к своим карьерам. Так произошло и после 1905-го, когда разочарованные борцы стали «богоискателями». Это произошло после мая 1968, когда некоторым малодушным пророкам, наигравшимся в монстров, взбрело в голову играть в ангелов. В таких ситуациях религиозные ренессансы и китчевая мифология призваны заполнять пустоту, оставленную крахом великих надежд.
Противостоя отречениям и бесконечным оправданиям этих отречений, адепты политики сопротивления и события не прекращают искать разумные объяснения любому провалу разума. Но отделение верности событию, лишенной исторического объяснения, от сопротивления, лишенного горизонта ожидания, несет на себе двойной груз бессилия. В каком-то смысле, формы сопротивления могут быть бесконечно разнообразны: от конкретной критики существующей реальности до абстрактной утопии, лишенной исторических корней, от активного мессианства до созерцательного ожидания Мессии, который никогда не приходит, от этической политики до деполитизированной этики, от пророчеств, стремящихся предотвратить опасность, до предсказаний, якобы раскрывающих секреты будущего.
Что касается событий, чьи политические условия кажутся уклончивыми и компромиссными, все же очень соблазнительно воспринимать их, как моменты чистой случайности, не имеющей отношения к необходимости, или как к чудесному вторжению подавленных возможностей.
Во времена термидора, как всем известно, затвердевают сердца и слабеют желудки. В таких обстоятельствах многие не могут противопоставить представлению о том, что наверняка всё будет только ещё хуже, ничего, кроме воли к смирению с меньшим злом из предлагаемых; когда это происходит, «дряблые изверги» (les monstres mous)[15] поздравляют друг друга, подмигивают и хлопают друг дружку по спине. Потом отбывающий Тартюф (старый Тартюф, классический Тартюф, церковный Тартюф) берет за руку «второго Тартюфа, Тартюфа современного мира, поношенного Тартюфа, во всем другого Тартюфа»[16]. Альянс двух «кузенов Тартюфов» может длиться очень долго, и они будут «нести друг друга, биться друг с другом, поддерживать друг друга, кормить друг друга».
Почитание победителей и побед идёт рука об руку с жалостью к жертвам, пока последние привязаны к своей роли жертв страдающих, пока их не искушает идея стать актёрами в своей собственной версии истории. Между тем, даже в самых мертвых пустынях и в самых иссушенных местах всегда есть ручей — пусть даже маленькая струя — возвещающая нежданные восстания. Опять же, нужно различать бунтарское мессианство, которое не сдастся, и униженный милленаризм, который смотрит взамен на великое «по ту сторону». Мы должны всегда разделять побежденных и сломленных, «победоносные поражения» и болезненные распады. Не нужно путать утешение утопией с формами сопротивления, продолжающими «незаконную традицию» и передающими «тайное убеждение».
Что-то всегда начинается, приходят моменты возрождения или обновления. В темные времена перемен и трансформаций светские и духовные устремления, доводы и страсти соединяются во взрывоопасную смесь. Попытки обезопасить старое сливаются с первыми трепыханиями новизны. Даже в самые мрачные моменты деградирующая традиция не отстоит слишком далеко от традиции восходящей. Не бывает конца у тайной композиции непрерывной поэмы «вероятных невозможностей».
Эту настойчивую надежду не следует путать с щегольской уверенностью верующего, а также с «печальной страстью», выведенной Спинозой. Наоборот, она выживает как добродетель «преодоленного отчаяния». Ибо «чтобы быть готовым поместить надежду в то, что не способно солгать», ты должен сначала отчаяться в своих собственных иллюзиях. Лишенная иллюзий надежда становится «главной, диаметральной противоположностью привычке и расслаблению». Такая надежда вынуждена постоянно «ломать привычку», постоянно демонтировать «привычные механизмы» и начинать новые процессы повсюду, «так же, как привычка повсюду несет конец и гибель»[17].
Порвать с привычкой означает вновь обрести возможность ошеломлять себя. Позволить себе удивляться.
Эти несвоевременные вторжения, во время которых случайность событий прокладывает путь через недостаточные, но необходимые исторические условия, пробивают брешь в неизменном порядке структур и вещей. Кризис? А какой у нас сегодня кризис? Исторический кризис, кризис цивилизации, долгий, еле тянущийся, затянувшийся кризис. Наш кое-как скроенный мир трещит по швам. Как предсказывал Герберт Уэллс, трещина между нашей культурой и нашими изобретениями не перестала расти, и в самом средоточии технологии и знания открывается беспокоящий разрыв между отдельными проявлениями рациональности и глобальной иррациональностью, между политическим разумом и технологическим безумием.
Зарождаются ли в этом кризисе семена новой цивилизации? Возможно, но он в той же степени чреват невиданным варварством. Что победит? Варварство уже довольно давно перехватило инициативу. Чем дальше, тем сложнее отделить разрушение от созидания, смертельную агонию старого от родовых судорог нового, «потому что варварство никогда прежде не имело в своем распоряжении таких чудных средств для эксплуатации разочарований и надежд человечества, сомневающегося в себе и в своем будущем»[18]. Мы нащупываем путь в этих смутных сумерках, где-то между закатом и рассветом.
Быть может, это просто кризис развития? Вряд ли это разочарование цивилизации в себе самой, но, может быть, это скорбь, порождающая «мифы, которые повергают землю в дрожь своими огромными стопами»? Если новой цивилизации суждено победить, не следует целиком забывать, отбрасывать или высмеивать старую. Её нужно не просто отстаивать, её нужно бесконечно переизобретать.
Упрямый старый крот переживет лихой локомотив. Его пушистые округлости сильнее металлического холода машины, его старательное добродушие сильнее ритмичного стука колёс, его терпеливая улыбка сильней хихиканья стали. Он появляется и исчезает, среди кратеров и тоннелей, среди борозд и обрывов, среди подземной тьмы и в солнечном свете, между политикой и историей. Он роет свою нору. Он подкапывает и подрывает. Он готовит грядущий кризис.
Крот - светский Мессия.
Мессия - крот, полуслепой упрямец.
Кризис - кротовий холмик, внезапно взрывающийся изнутри.
*****
«Люди становятся чревовещателями, когда перестают быть пророками» (Шатобриан). Франсуа Фюре заканчивает «Прошлое одной иллюзии» печальным вердиктом: «Лишившийся Бога, демократический индивид увидел с тоской, как в конце века зашаталось на своем пьедестале божество истории: эту тоску ему еще предстоит заклясть». К смутному предчувствию опасности добавляется «страх перед неуверенностью… по поводу того, что будущее закрыто» и «вот мы осуждены жить в мире, в котором живём»[19]. Капитал будто становится перманентным горизонтом на все оставшееся время. Не будет «после» и не будет «вовне». Вот и истории конец.
Конец истории.
Жили долго и несчастливо.
Но нет: всегда приходит конфликт и противоречие, ропот всегда проходит по цивилизации и кризис одолевает культуру. Всегда есть те, кто не идут в услужение и сопротивляются несправедливости. От Сиэтла к Ницце, от Мийо к Порту-Алегри, от Бангкока к Праге, от организации безработных к выступлениям женщин — так формируется странная геополитика, и мы не знаем, какие события повлечет она за собой. Старый крот продолжает рыть.
Гегель обращает наше внимание на эту «тихую и тайную» революцию, которая всегда предшествует развитию нового образа мышления. В безрассудных зигзагах истории крот роет своими коварными коготками собственный ход Разума. Крот не спешит. У него «нет нужды торопиться». Ему нужны «долгие периоды времени», и у него «времени вдоволь». Если крот отступает, то не для того, чтобы зазимовать, а чтобы протиснуться в другой лаз. Извиваясь и маневрируя, он ищет, где можно выбраться на поверхность. Крот никогда не исчезает, он может только уйти на глубину.
Негри и Хардт говорят, что метафора крота — фигура модернити, якобы преодоленная постмодернистской эрой. «Признаться, мы полагаем, что старый крот Маркса раз и навсегда умер»: его разветвленные ходы сменяются «бесконечными изгибами змеи» и прочей борьбой пресмыкающихся[20]. Но в таком вердикте есть налёт той хронологической иллюзии, согласно которой постмодерн якобы следует за модерном, сданным в музей древней истории. Между тем, крот двойственен. Он модерный и постмодерный. Он копошится в своих «подземных ризомах», чтобы с грохотом выбраться через сделанные им кратеры.
Под предлогом отказа от метанарратива истории, философский дискурс постмодернити отдает себя мистикам и мистагогам: когда в обществе исчезают пророки, оно обращается к чревовещателям. Именно это происходит в периоды реакции и реставрации. После битв июня 1848 и 18 брюмера Наполеона Малого социалистическое движения было также охвачено «христолатрией». «Взгляните на это потомство Вольтера, — писал один бывший коммунар, — все, кто раньше бичевал церковь, теперь расселись кучкой вокруг стола, сцепив руки в священном единении, и часами ждут, пока Церковь поднимет одну из своих ножищ. Религия во всех формах снова стала порядком будней, и в ней теперь обнаружилось столько «великолепия». Франция сошла с ума!»[21]
Пьер Бурдье был прав, когда отделял мистическое утверждение или прорицание от условной, превентивной и перформативной позы пророчества. «Так же, как священник — неотъемлемая часть обычного порядка вещей, пророк — человек кризиса, ситуаций, в которых установленный порядок рушится, и будущее как целое ставится под вопрос»[22].
Пророк это не священник. И не святой. Тем более не гадатель.
Чтобы не допустить беды, недостаточно сопротивляться ради сопротивления, недостаточно уповать на спасительное событие. Мы должны одновременно стремиться понять логику истории и быть готовыми к сюрпризу события. Мы должны быть открыты случайности такого сюрприза, не теряя при этом логическую нить истории. В этом и состоит вызов политического действия. Ибо история течет не в вакууме, и, когда дела меняются к лучшему, это ни в коем случае не происходит в некой пустой временной протяженности, это всегда происходит в «бесконечно заполненное время, время, насыщенное борьбой»[23].
И событиями. Крот готовит им путь. С размеренным нетерпением. С неотложным терпением.
Ибо крот — пророческий зверёк.
Примечания
1. Энгельс Ф. Положение рабочего класса в Англии // Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 2. М., 1955. С. 330.
2. См.: Рикер П. Память, история, забвение. М.: Изд-во гуманит. лит-ры, 2004.
3. Ernst Bloch, Thomas Munzer. Paris: UGE, 1975.
4. Ibid.
5. Ibid.
6.См.: Edward P. Thompson, The Making of the English Working Class. London: Gollancz, 1980.
7. Henry Mayhew, London Labour and the London Poor: A Cyclopaedia of the Condition and Earnings of Those That Will Work, Those That Cannot Work, and Those That Will Not Work, 4 vols. New York: Kelley, 1967.
8. Jose Carlos Mariategui, El Tiempo (Lima), 16.08.1917.
9. Люксембург Р. «Порядок царит в Берлине» (этот текст был написан Розой Люксембург 14 января 1919 р., за несколько дней до ее убийства отрядом фрайкора под руководством социал-демократического министра внутренних дел Г. Носке).
10. Dionys Mascolo, Le Communisme. Paris: Gallimard, 1953.
11. Benjamin Fondane, L’Ecrivain devant la revolution. Paris: Paris-Mediterranee, 1997.
12. Ibid.
13. Jacques Derrida, Marc Guillaume, Jean-Pierre Vincent, Marx en jeu. Paris: Descartes et Cie, 1997.
14. См.: Сюриа М. Портрет интеллектуала в обличье домашней зверушки //Республика Словесности. Франция в мировой интеллектуальной культуре. М.: НЛО, 2005. С. 374–388. См. также: Сюриа М. Деньги: Крушение политики. СПб.: «Наука», 2001.
15.Цит. по: E.P. Thompson, The Making of the English Working Class. См: Манхейм К. Идеология и утопия // Манхейм К. Диагноз нашего времени. М.: «Юрист», 1994.
16. Charles Peguy, Clio. Paris: Gallimard, 1931, p. 99.
17. Charles Peguy, Note conjointe. Paris: Gallimard, 1942, p. 123.
18. Georges Bernanos, La Liberte pour quoi faire? Paris: Gallimard, 1995.
19. Фюре Ф. Прошлое одной иллюзии. М.: Ad Marginem, 1998. С. 558.
20. Негри А., Хардт М. Империя. М.: Праксис, 2004. С. 66.
21. Gustave Lefrancais, Souvenirs d’un revolutionnaire. Paris: La Tete de Feuille, 1971, p. 191.
22. Pierre Bourdieu, Genese et structure du champ religieux. Revue Francaise de Sociologie, 12, 1971, p. 331.
23. См.: Гегель Г.В.Ф., Философия истории // Сочинения. Т. 8.
Даниэль Бенсаид
Перевод Кирилла Медведева
Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments