2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Categories:

Ленин. Заметки перед лекцией в Домжуре

О Ленине без Ленина? Общественная дискуссия о вожде пролетариата как дискурсивный остракизм.

Ленин. Заметки перед лекцией в Домжуре

Это не история Ленина. Если бы я хотел предложить историческую концепцию деятельности и судьбы этого лидера — чего я не делаю, — я должен был бы совместить столь разные вещи, что для них вообще невозможно сегодня найти единого контекста. Это выглядело бы для одних неловкой апологией злодея, для других — желанием разоблачить покойника.

Невозможность истории. История Ленина не могла быть написана по той же причине, что не была — и не могла быть написана — российская история последних тридцати лет. Потерявшийся в трех соснах своих запретов истории не пишет — он ищет выход, и, естественно, ищет бесплодно. Вообразим себе греков 100 лет спустя после Троянской войны — если бы не было Гомера: жалкие люди, возносящие хвалу никому не интересным местным божкам за то, что лично они уцелели. «Спасибо деду Зевсу!» И среди них невозможно было бы отличить наследников победителей от потомков проигравших троянских рабов и рабынь. Не было бы наследства, на которое можно сослаться, а значит, они бы и сошли без следа со сцены истории — которая бы осталась здешней, местечковой, провинциальной. А грезить о величии ахейцам пришлось бы, глядя на топчущих их дорийцев.

Почему так? В чем здесь историческая трудность, о которую мы споткнулись? Потому что мы уже не видим самих себя в нашей полноте. Полнота политического действия и чувств нам уже непонятна. Мы не можем себе позволить видеть моменты действия, в которых мы сами себе отвратительны. Сегодня нам необходим отвратительный другой, сложность которого не надо достоверно описывать, ибо он — этот Кровавый Дедушка Ленин — временная тара бессчетных злодейств, а если вглядеться пристальнее, — нас же самих.

Матрица любых описаний русского столетия 1917–2015 годов.

Все, что было, случилось так-то, потому что было неумолимо и, несомненно, вытекало из того-то. Оно предопределило раз и навсегда наше будущее, ибо злые люди неизвестно почему возжелали абсолютной власти, а их поддержали, Бог знает зачем, подлые массы, «Шариковы» и «совки». Так что по сей день случившаяся беда неизвестно как генетически передается, впрочем, нас лично, страдающих жертв истории, не задевает. Зато Россия сто лет подряд гибнет и погружается в абсурд.

Эта матрица уникальна. Ни одна страна мира не знала такой упрямой примитивной доминанты, сохраняющейся так долго. Это не однократное событие, а процесс ментального травмирования самих себя. Автоампутация. Блокировка интеллектуальной эмпатии, перекрывающая путь даже простому (доброжелательному) любопытствованию. Закупорка создает пустоту, небывалый вакуум, открывающий путь внутрь сознания «бабьим россказням», как говорил апостол Павел. Но еще хуже, что иррациональные типы сознания в этой травме приобретают вечное алиби и прививку от сомнений: ум становится добычей случайных, никем не критикуемых концепций.

Самострел. Одна из задач, которые решались на протяжении 25 лет десоветизации, — безболезненное, но все далее заходящее демонтирование социума, переставшего быть «благим». Безо всякой попытки обсудить его, и что мы вообще демонтируем.

Почти вся интеллектуальная постсоветская работа проходит под сталинским руководством и по сталинским процедурам. Особенно это может быть сказано о т.н. «десталинизации». И то, как теперь униженно мы подбираем внешние оправдания действиям каких-то местных нестрашных тиранов, — оборотный аспект отвергнутого прошлого.

Даже Ленин несколько раз себя политически тормозил: в частности, нэпом. Но мы без тормозов, и мы не останавливаемся. Множественная лоботомия сперва отсекла каналы цельного припоминания (еще 25 лет тому назад). Далее мы продолжили эту работу и продолжаем ее теперь. Очевидно, что собрать сегодня коллективную память из десоветизации, десталинизации и имперского антилиберализма — нельзя.

12 цезарей. Вспугнутое, опасливое описание прошлого — свят-свят! — людьми, которые по сей день продолжают невозмутимо гадить. Мы ведь читаем «Жизнь двенадцати цезарей» Светония без всякого удовольствия, кроме эстетического, и, смею думать, получаем при этом некоторый опыт. Но мы запретили себе получать его из нашей истории, полной свежих следов, которые мы не решаемся задержать в поле ума. Я говорю о давно состоявшемся деле, где уже некого осуждать — но еще можно было бы удивляться.

Оттого мы не смеем различить, ни даже вздрогнуть от чувства связи между преступлениями теми и нашими. Так, на днях один расчувствовавшийся старенький миллиардер, желая вспомнить что-то приятное, рассказал при мне давнюю историю — про вызволение из Бутырок своего коллеги, не ставшего миллиардером. Спасенная жертва призналась ему: «А знаешь, — я хотел и тебя заказать». Это говорилось в большом обществе, в присутствии видеокамер и микрофонов; все облегченно смеялись — включая меня.

Нам трудно опознать странности своего бесчувствия, если то давно состоялось.

Русская история превратилась в какой-то запрещенный сад, в место грязных удовольствий. Мы отправляемся туда, в лучшем случае, чтобы кого-то выпороть, а в худшем… «И они снова откопали стюардессу»: вот что можно написать над входом в нашу историческую беллетристику. При том, что интересно: в политике поле густо заселено именно историообразными рассуждениями, от них не продохнешь. Шагу не сделаешь, не столкнувшись с квазиисторическим обоснованием той или иной пошлой догмы — к которой иногда добавляютквазиантропологическую, типа «народ у нас такой», «с этим быдлом так всегда», etc. Но любопытно, что эта антропология не европейского типа, пережившая историцизм и оставившая его в покое, а вступившая с ним в сделку.

«Ленина больше нет». Как минимум трижды, насколько я помню, в биографии Ленина возникает сюжет: прежнего Ленина больше нет. Во-первых, в довольно злобной речи-реплике Гольденберга, некогда члена большевистского ЦК. По воспоминаниям Бонч-Бруевича, именно это было центральной мыслью ответной речи Иосифа Гольденберга в знаменитый день возвращения Ленина в Петроград.

«Ленина — вождя нашей РСДРП нет. Родился новый Ленин — Ленин-анархист. Также нет более и большевизма, если большевики примут его новую концепцию — анархизм чистейшей воды». Бонч вспоминает, что Ленин от речи Гольденберга ошалел, но уже в декабре 1917-го, по воспоминаниям другого бывшего большевика, Соломона, нечто похожее говорит ему сам Ленин — про себя 1910-х годов:

«Того Ленина больше нет, он умер», — говорил Соломону сам Ленин «с яростным вызовом». И, наконец, уже в 1922 году, читая последние диктовки Ульянова, Зиновьев сострадательно, но не без отвращения сказал: «Ильича мы потеряли».

И начался Ленин — из Ульянова — таким же тотальным отказом. Если верить воспоминаниям Н. Валентинова о перевороте в молодом Ульянове при чтении «Что делать?»: «Чернышевский всего меня глубоко перепахал».

Здесь тоже имеется в виду не новая позиция или идея, а новая личность.

Ленин не просто менялся, а менялся радикально в своем представлении — тотально, отрицая себя даже там, когда вообще себя помнил. Это подвижное беспамятство было, судя по всему, мотором его мышления, автофокусировкой, самонаведением на новый целевой фокус. (Действие прямо противоположное тому, что Ленин называл «русская размазня».) Собираясь вокруг новой задачи, он запрещал себе сомневаться, пока не ввяжется в реализацию и на что-либо натолкнется, — например, на не учтенную им реальность. Вслед за чем вполне мог еще раз обернуться другим, еще раз забыв себя-недавнего.

Очевидно, что общаться с таким человеком практически невозможно, если ты не готов всякий раз менять свою личность, причем — в режиме не своих, а его задач.

Право восстать. Что закрылось и что находится взаперти в нашем (не)отношении к Ленину?Право человека восстать — со всеми рисками такого права и с опытом, который надо было извлечь (раз и навсегда). Но мы его не извлекли, а просто запретили о нем думать. Восстание, о котором здесь речь, также надо освободить от романтических и демоничных одеяний, очистить от мрачной театральщины повторов.

Ленин — как человек своего времени — Человек Восставший, а это и есть один из немногих человеческих уделов. Можно выбрать восстание, можно — невосстание, хотя бы, например, семейное счастье. Различие есть, но как уделы человеческие они равноправны; незнание этого подрывает любой удел.

Нам сегодня разве трудно понять восстание человека? Нет, нам трудно понять просто человека — трудно понять себя. Мы выстроили внутри своего существования клетку, где взаперти упрятан это важный русский выбор. О который, между прочим, сломал зубы Столыпин — не последний по уму русский политик и не самый слабый.

Восстание есть перенятие высшей власти. И начинается оно с отзыва всех прошлых признаний, отнесенных к суверену, всех его прошлых легитимаций. Суверен (вовне) отменяется. А тот помазанный Богом властитель, кому вручен «светский меч власти», с начала восстания есть только ты сам. И без того религиозно-двусмысленное положение государя становится уделом восставшего, тем более что и прежний государь не выпускает меча из рук.

Восстание. Итак, с некоего момента перед Ульяновым вырисовывается виновное и холопствующее, но добродушное и субъективно невиноватое русское общество: «что ж, ты прости, но так получилось, что братец твой висит».

Он видит перед собой не размыкаемое ни террором, ни пропагандой кольцо: раб-порученец власти, убивающий восставшего раба. Целый социум рабства (который далее превратится в ленинский мем «азиатчины») — вот предмет и мишень его интеллектуального восстания.

Продолжение дальше.

Tags: Беллетристика., Ленин, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments