2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Ленин. Заметки перед лекцией в Домжуре. Окончание.

Старт — поражение. Восстание должно быть успешным, значит, нельзя быть всего лишь братом Александром. Что это значит? Это значит, не надо ходить по улице в поисках царя, не надо рассчитывать на суд, где берешь вину на себя. Нельзя вообще идти на бой под руководством личной совести. Императив достоинства переключается от антропологии суверенного выстрела — к правильно-верно-должно. Понадобятся, конечно, и смерти для внесения корректировок личного замысла, но это потом (ЧК).

Восстание — это когда проблему восстания и его цель перестают обсуждать. Восставшему необходимо облечься во властное тело противника, отнять у него это властное тело.

Диалоги. Ленин явно чаще разговаривал, чем вел на штурм восставший пролетариат. Среди многих лакун и дефектов нашей памяти — вытертые до основания при шлифовке ленинского бюста его, ленинские, разговорчики с другими. После смерти эти воспоминания в наибольшей степени подверглись двойному действию обычной мемориализации образа, то есть отстранению всего лишнего, что не вписывалось в очертания мумифицированного вождя, а с другой стороны, начисто стиралось цензурой сталинизации, которая была дьявольски равноправной: человеческое удалялось из Ленина ровно так же, как из биографии самого Сталина и других «малых вождей». (Иначе бы не удалась эта, ужаснувшая Оруэлла, задача тотальной подмены прошлого текущим; она никому больше и не удалась.)

Между тем Ленин непрерывно разговаривал, и обрывки этих разговоров, сохранившиеся почти случайно, наподобие немногих иероглифических стел Эхнатона, дают возможность догадаться о чем-то исчезнувшем, затонувшем, большем. (Разговор с Валентиновым и Ольминским о дворянских усадьбах, рассказ Бонч-Бруевича о летнем отдыхе на станции Мустамяки (ныне — поселок Горьковское), где Ленин нырял в «озеро без дна».)

Кстати, только недавно обратил внимание на забавное обстоятельство — обширный летний отпуск, который летом 1917 года, в самый разгар революции, устроил себе Ильич. 27 июня 1917-го он приехал на дачу к Бонч-Бруевичу, где блаженствовал до июльского мятежа, после которого, сразу попав под розыск Временного правительства, скрывался в Разливе, т.е. опять-таки отдыхал до конца лета. Надо заметить, что политическим лидерам очень редко удавалось в разгар главных событий своей жизни устроить себе академический отпуск без трагических последствий для революции. Впрочем, Ленин и тут был орел и не оставлял вне поля зрения даже вопросы организации отдыха. Глядя на викторианскую стеснительность купальщиков и купальщиц, он заметил Бончу:

«Вот за границей это уже превзойдено. На озерах такая колоссальная потребность в купании у рабочих, что там все купаются открыто, прямо с берега, друг около друга, и мужчины, и женщины. — Разве нельзя раздеться аккуратно и пойти купаться без хулиганства, а уважая друг друга?» — сказал Ильич. (…) «Купающиеся должны организоваться и выработать правила, обязательные для всех».

Ильич был не чужд идеи общественного договора.

Двойная перспектива 1917-го. Почти все яркие общеизвестные образы и картины 1917-го, от отречения царя «под давлением восставшего народа» до «штурма Зимнего», существовавшего только в кино, лгут. «Штурм» был создан более Эйзенштейном и Роммом. А достоверны только неяркие сильные сцены. Например, соцопрос командующих фронтами в феврале 1917-го по телеграфу. По итогам его Николай и написал карандашиком свое (неправовое, как известно) отречение. Да, царь справедливо мог думать о неокончательности бумаги, ведь такое с ним случалось не впервые. Еще в феврале 1905 года он предлагал было делегации иерархов Церкви самому уйти в патриархи, оставив регентствовать царицу вместе с Михаилом.

Миф о победоносной пропаганде. Миф о всесильной большевистской пропаганде сложился позднее пятью — десятью годами в антибольшевистской эмиграции, когда уже наступила эпоха радио и иллюстрированной фотопрессы. Миф отражает непонимание баланса политического спроса и предложения. Он заменяет его дурацким — «подговорили».

Ключевые обстоятельства, которые стоит помнить: в 1917 году в России не было таких факторов пропаганды, как: радио, иллюстрированная массовая пресса и массовая грамотность. Так что объяснить почти моментальные развороты настроений одним управлением коммуникациями невозможно, и о самом существовании Ленина русские крестьяне в массе своей узнали только в ноябре 1917-го, как того, кто дал им землю. Это и было основным коммуникативным пакетом большевиков.

А в то же время почти во всех воспоминаниях проигравшие говорят о большевистской пропаганде, не понимая, почему и с какого времени их статус, их репутация перестали признаваться по умолчанию. Они приписали это выходу на массовую сцену извращенных и подкупленных пропагандистов Ленина. «Извращенцы» стали мифологическим действующим лицом 1917 года и (я не настаиваю на этой гипотезе, но ее, вероятно, стоило бы рассмотреть) через несколько мутаций вышли наружу опять в новой роли сталинских «врагов народа». Увы, в 1917 году еще не было эмоционально емкого носителя управляемой пропаганды, даже коммунистический красный лубок знаменитых «Окон РОСТа» появился позднее. Для политических разворотов в гигантской стране приходится искать политические же объяснения.

На самом деле пропаганда дает человеку только темы и слова, которыми он может отвергнуть другие слова, объяснить другим, а заодно при этом убедить себя сделать то, что он и так хотел сделать.

Вот и сегодня мы желаем видеть — и всюду видим — схему-алиби, состоящую из простейших элементов: а) мешок украденных миллионов (в 1917 году — «немецкое золото»), б) зомбомашина, построенная предателями и извращенцами, в) режим пропагандистского вещания — обработки нас, невинных и чистых жертв пропаганды до скотского состояния (чем-то приятного нам). Продукция этой схемы — наше алиби с правом на пожизненное бесплатное лечение от исторических травм в комфортабельном пансионате.

Бессилие как подсказка власти. Катастрофа самопровозглашенной государственной силы Временного правительства — скрытый параметр 1917 года. Слабость ВП, нарастая, превращалась в основание запроса на новую власть, причем как немедленно, так и на годы вперед (подобно тому, как бессилие 1990-х остается мотором по сей день, в конце 2015-го).

Уже к августу 1917-го Временное правительство очевидно для всех, это важно, стало силой, тратящейся только на сохранение самое себя. Изначально ВП присвоило все прерогативы самодержавной власти — сумму законодательной, исполнительной и судебной властей плюс власть военного положения, плюс экстраординарная власть «именем революции». Но ВП не могло их в реальности осуществлять — и вообще страной некому стало править. Это значило, что и на фронте никто не имел силы никого послать в смертный бой.

Так возникал и ширился массовый спрос на Власть. (Советы его не удовлетворяли тоже.) Возникло незанятое царское место, под которое не подошел бы уже и прежний царь, если бы он мог вернуться.

Когда мы говорим: «Все могло быть иначе, если б не этот Ленин», мы говорим: Бросьте, политика — это же театр! Новый герой в театре может выскочить прямо из-за дверцы шкафа. Да, но для этого его должны туда доставить и пропустить рабочие сцены.

Восстание — это когда надо пожертвовать чем-то принципиальным и дорогим. Например, своим давно «найденным» решением земельного вопроса. Ленин не мог не понимать, что, приняв за свою эсеровскую модель черного передела, он отдает судьбу своего восстания чужой России — новому крестьянскому царству, политически не управляемой силе. Силе, с которой еле-еле справился Столыпин в 1905–1908 годах — в мирное время, имея за собой всю царскую армию и силы империи. Ничего этого теперь нет, и судьбу Петрограда решать мужику.

Кошмар тогдашнего социалиста — народное множество без государства. Но идея государства Советов давала гипотетическую оболочку для власти множеств.

Он опять нырял в озеро без дна, с черной водой.

Что, если Корнилов бы победил в августе 1917 года? Это была бы просто-напросто победа в Петрограде, быть может, еще в Москве, но не факт. Уже к началу лета 1917-го, если стряхнуть с себя гипноз «всепобеждающего ленинизма», мейнстримом становилось не что иное, как распад империи. Дрейф занятых немцами Польши и Прибалтики и не занятых еще Финляндии и Украины стал вполне очевидным: прочь от России. Победа Корнилова, хотя, несомненно, вызвала бы вооруженное сопротивление социалистов и левых, натолкнулась бы на еще более сильное сопротивление в дезинтеграции империи. Условному Корнилову пришлось бы решать вопрос — идти на компромисс с националами, чтобы спасти свои власть хотя бы в центре, или открывать второй фронт под начинающимся немецким контрнаступлением в параллель гражданской войне с практически всеми партиями страны и уже вовсю шедшей в августе в принципе не подавляемой аграрной революции в селе.

Именно самосохранение как приоритет Временного правительства подсказало большевикам их тактику осенью 1917-го. Не имея силы осуществлять свои бесчисленные прерогативы, правительство Керенского — в свою очередь ставшее правительством ради сохранения места Керенского как Главковерха, — теперь правило именем задач подготовки и созыва Учредительного собрания, став вдвойне временной властью «от сих до сих» — и несомненно имея в виду предопределить действия Учредительного собрания, его рубежи и программу. А если удастся — сохраниться его именем.

Все это, кроме последнего пункта, и сделал ленинский Совнарком.

Загадка России, не распавшейся в 1917–18 гг. В 1917–19 годах Ленин, возможно, был единственной силой, которой нужна была вся Россия в целом. При полнейшем его равнодушии к территориальным очертаниям ее. Я думаю, если рассмотреть все программы и стратегии — реальные, а не декларативные — всех тогдашних действовавших сил, что ни одна из них не была в реальности общенациональной; каждая из них исходила из не выговариваемого априори распада России, принимаемого либо гневно отвергаемого, но — внутренне с ним смиряясь.

Ленину Россия нужна была мировой, а значит русской, а значит культурно-повсеместной. В тогдашних условиях это и означало единой. Оператором этого единства была интеллигенция в ее раскольничье кратком и недолгом мирореволюционном коммунистическом модусе. Безальтернативный на какое-то время субъект материализовался сперва в красную Россию, затем в Россию советскую, затем в Советский Союз — в этом процессе утратив мотив единства.

Догматизация Ленина и сталинский догматизм: генетика современной вульгарности. После смерти Ленина в 1924 году Д. Лукач отметил любопытное явление, которое далее стало болезнью коммунизма: появился вульгарный ленинизм как всеобщая рецептура.

Ленин как автор — в каждый момент — одного-единственного, неизменно ортодоксального рецепта действия, сталкивается с тем, что его партия движима в массе предыдущим рецептом, обычно его же собственным, прошлым. В текстах Ленина читатель найдет очевидную раздвоенность. Почти во всяком тексте он яростно атакует «догматизм» — именем столь же яростно навязываемой новой односторонности.

Философ-апокалиптик Лукач выделял это в главное ленинское свойство — рассмотрение всякой мысли с точки зрения ее действенности здесь и сейчас, ее политического вектора как причины. Но по Ленину и всякий тактический анализ обязан предстать перед судом большой стратегии и быть поставлен с ней в связь.

Сталин пошел дальше. Он оценил ментальную и политическую мощь управляемой вульгаризации— вместо догматической ортодоксии партийных функционеров, начетчиков по «Азбуке коммунизма» Бухарина. Родился сталинский марксизм-ленинизм — оригинальнейшее политическое изобретение!

Нашему поколению, со школы измученному эпоксидным клеем научного коммунизма — по желанию власти отверждающему шевеление ума в прочную стекловидную массу, — трудно было оценить его природу. До какой степени это был продукт массового спроса, а не государственного предложения?

Человек желал жить за бронебойным стеклом вульгарности, его несокрушимой оградой от жизни, от мира и от смятения чувств.

Жертва-Путин. У этого самопогубленного разума много жертв, кроме себя самого. Я назову только неизбежную, но самую знаменитую на сей день — Путин, простите за фамилию. В описаниях Путина русские пошли значительно дальше прежних сталинских перверсий. Беря Сталина за эталон, видишь, что путинословие вырвалось за границы шкалы «Гроссман – Жданов» или посовременнее «Альбац – Проханов». Шкала путинописания удивительным образом близка уникальному случаю эстетики процессов 1938 года. В экстремальной готике театра Вышинского действовали исключительно онтологически извращенные «враги народа». Они изменяли только от чистой воли к измене, наущением сатаны.

Путину с такой же страстью приписывают взаимопротиворечивые, но равно преступные качества — и, разумеется, небесной чистоты свойства. Путин тотально корыстолюбив — но бескорыстно злобен и коварен. Он непроходимо глуп — но демонический стратег, планирует злодейства на десятилетия вперед. Он случайный временщик на троне, но — выпестованный КГБ выдвиженец тайного чекизма времен Андропова. Наконец, это злобный карлик, в то же время — альфа-самец, растлитель наших невинно порочных дев. Весь его миф — сплошной ремейк похотливого Ленина, восставшего из Мавзолея.

Диктатура и тирания. Травматика недооценки себя ведет к тяжким последствиям, начинающимся под будто бы академическими, кафедральными табличками отвлеченностей. Например, непонимание отличия диктатуры от тирании в России почти неминуемо приводит к тирании под флагом борьбы с диктатурой.

Тирания — это выгодная диктатура, можно сказать, диктатура для извлечения частной пользы и частных выгод.

Страстный вечный антикоммунист Анри Безансон, уличавший в либерализме к левым самого Раймона Арона, о Ленине говорил, что «он управлял во имя своей идеи общественного блага… У него не было и следа понимания того факта, что он сам является диктатором. Его методы осуществления власти являются диктаторскими, чего он не скрывает, но их нельзя назвать тираническими — ибо идеология не позволяет Ленину не только признать, но даже вообразить себе личную выгоду».

И тут мы догадываемся, что потеряли эту грань в самих себе.

Автоматически приписывая корысть любому властвующему субъекту, мы повторяем классовую догму за большевиками — корыстную трактовку всякого преимущества. Наличие преимущества для нас и есть его использование, а пользование им уже есть преступное наслаждение! В этом месте мы подставляем самих себя на место Ленина.

Российская публика запретила себе сознаваться в бескорыстной идейности всякого, кто не убит. Для Ленина, конечно, не делает исключения. Идейность табуирована догмой о ее корыстности, а стремление к власти табуировано догмой ее выгодности.

Все движение интерпретаций и трактовок личности Ленина за 25 лет ясно показывает тренд примитивизации. Финального пункта интенсивности тренд достигает вот в этом месте: Ленин — боялся! Большевики — боялись! И, например, со страху вводили нэп. (Неясно, чем эта догма лучше советского «царь боялся народа» и «самодержавие предчувствовало неминуемую гибель».) Поскольку человеческое существо всегда чего-то боится — жалкое, бедственно-психотичное и параноидальное — и так уже решено нами по итогам невероятной русской истории двухсот лет, — то порча образа человека опрокинута в ее собственную причину.

Настоящее объясняется тем, что субъект-параноик изначально был извращенцем. И опять мы этим обесчещиваем только самих себя: это мы, мы опасные извращенцы, которых власть медицински пользует и гуманитарно ограждает от себя же самих.

Если хэштег #ЛенинСталин превратился в мозговой тромб, это не может остаться без последствий для художественного и этического видения всякого человека в его судьбе. В России или не в России. Это порождает, может быть, еще более страшный и любопытный феномен «имиджевой биомеханики».

Биомеханика. Любопытное, чисто русское поражение ума — литературная биомеханика. Я бы даже сказал, что почти вся русская проза последнего тридцатилетия написана мерзко хихикающим Лениным с карикатур на него. Верней, лирическим рассказчиком анекдотов про Ленина, давно ставших несмешными — с тех самых пор, как рассказывать стало неопасно.

В нашей прозе действуют не жалобные, что-то посмевшие, много на себя берущие и сокрушаемые люди, а заранее (онтологически) высмеянные тела. Эти тела препираются, совокупляются, рожают биомеханических детей, также наперед высмеянных автором, — заводных жестяных собачек, маленьких злобных зомби с кладбища домашних животных Стивена Кинга: тяф-тяф, папочка Ленин!

«Есть только ленины и пустота», — мог бы сказать новый Демокрит русского мира.

Tags: Беллетристика., Ленин, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments