2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

«Научный атеизм» как повод для дискуссии

К продолжению разгоревшихся дебатов.
 

От авторов: В своих реакциях на опубликованные в настоящем номере журнала отклики М. М. Шахнович и А. И. Кырлежева на коллективную монографию «“Наука о религии”, “научный атеизм”, “религиоведение”: актуальные проблемы научного изучения религии в России ХХ — начала ХХI в.» (сост., предисл., общ. ред. К. М. Антонова. М.: Изд-во ПСТГУ, 2014) авторы сборника уточняют ряд ключевых методологических моментов обсуждаемого исследовательского проекта, полемически их заостряя.
Они подчеркивают собственно научные цели проекта в противоположность предполагаемым публицистическим намерениям; уточняют, в отношении отечественного религиоведения советского периода, понятие экстремальной науки в противоположность «псевдонауке» и «нормальной науке в экстремальных условиях»; акцентируют необходимость поиска адекватной методологии исследования отечественного религиоведения в противоположность требованию полноты источниковой базы и исключительной концентрации на архивных изысканиях.
Подчеркивается значение проекта как целостного и содержательного высказывания об истории российского религиоведения; обосновывается необходимость и возможность рассмотрения религиоведения в качестве особой области знания — как основы для написания его связной истории.
Намечаются возможные перспективы дальнейших исследований, связанные с расширением источниковой базы и различными вариантами понимания интеллектуальной истории.
Делается акцент на опасности оценивающей рефлексии, опережающей реконструкцию отечественного религиоведения как предмета исследования, а также на необходимости рассмотрения этого предмета в контексте истории отечественной гуманитарной науки и советского общества в целом.


Аннотация к тексту А. Кырлежева: В своих размышлениях «на полях» сборника «“Наука о религии”, “научный атеизм”, “религиоведение”: актуальные проблемы научного изучения религии в России ХХ — начала ХХI в.» (сост. предисл., общ. ред. К. М. Антонова. М.: Изд-во ПСТГУ, 2014) автор обращает внимание прежде всего на проблему и императив десоветизации отечественного религиоведения, существовавшего в прошлом под грифом «научного атеизма».
С его точки зрения, авторы сборника правильно квалифицировали советскую «науку о религии» как конгломерат научных и вненаучных подходов и практик. Советские ученые, как правило, изучали религию, одновременно веря в ее близкую смерть и способствуя ее умиранию.
В такой «ментальной ситуации» следование рациональным научным процедурам было если не невозможным, то весьма ограниченным, ибо сама «наука» определялась общей
condicio sovetica — как смешением сущего и должного, порождаемым марксистскими идеологическими установками.
Постсоветский транзит предполагает освобождение российского религиоведения как комплексной научной дисциплины от любых форм идеологизации, в том числе и новейших, то есть таких, когда место «научного атеизма» начинает занимать конфессиональная ангажированность.


От редакции: Тема истории отечественного религиоведения, в особенности советского периода, в последнее время все больше привлекает внимание исследователей.
Возникающие на этой почве острые дискуссии свидетельствуют о том, что за чисто академическим интересом здесь стоят важные проблемы самопонимания религиоведческого сообщества, возможно — интересы тех или иных составляющих его субсообществ.
Так или иначе, в настоящее время в центре внимания стоят вопросы методов и подходов, целей и средств такого изучения.
Должны ли исследователи истории отечественного религиоведения советского времени в массовом порядке обращаться в архивы и реконструировать личные истории и идеи отдельных ученых или им следует стремиться к реконструкции общих правил научной игры, которым эти ученые вольно или невольно подчинялись, а может быть, первоочередное внимание следует уделять истории институтов, в рамках которых они работали или структуре сообществ, в которые они были включены?
Следует ли заниматься в первую очередь сбором эмпирического материала, или это не имеет большого смысла, пока не выяснены основные принципы его интерпретации?
Следует ли и возможно ли в принципе разделить собственно познавательные, этические и политические моменты истории науки о религии в этот период? Возможно ли здесь проведение строгой демаркации между подлинной наукой и имитацией научной деятельности?
Как определить роль пресловутой «идеологии» в научных исследованиях указанного периода?
Следует ли, вычленяя различные периоды в истории отечественного религиоведения, говорить о преемственности между ними или более целесообразным может быть акцентирование отношений разрыва, распада, порога?

Поводом к обсуждению этих вопросов стала выпущенная в 2014 году издательством ПСТГУ коллективная монография «“Наука о религии”, “научный атеизм”, “религиоведение”: актуальные проблемы научного изучения религии в России XX — начала XXI века».
Некоторое время назад на «Гефтере» уже была опубликована вошедшая в нее статья К.М. Антонова
«Этос отечественного религиоведения 1920–80-х годов».
А совсем недавно —
рецензия-размышление М.М. Шахнович, опубликованная впервые в журнале «Государство, религия, церковь в России и за рубежом» (№ 1, 2015).
В том же номере журнала были помещены отклик А.И. Кырлежева и коллективный ответ авторов монографии: К.М. Антонова, П.Н. Костылева, Т.А. Фолиевой.
Эти материалы публикуются ниже.


Александр Кырлежев, научный сотрудник кафедры общественных наук Общецерковной аспирантуры и докторантуры им. святых равноапостольных Кирилла и Мефодия, член Синодальной библейско-богословской комиссии Русской православной церкви.

Постсоветский транзит и наука о религии

Мы живем в период «постсоветского транзита».
Одни сетуют на то, что он слишком затянулся (уже четверть века!), другие вообще впадают в отчаяние, именуя его известной формулой «из ниоткуда в никуда», а кто-то, наоборот, лелеет надежду на попятное движение истории…
Эти реакции еще раз напоминают о том, насколько исторически долгим и эффективным в смысле проникновения в человеческое сознание и культуру был предшествовавший период — «советский транзит».
Обвал внешних структур советского мира привел не столько к освобождению (которого чаяли лишь немногие), сколько к разрушению жизненного мира «человека и людей».
Отсюда проблема постсоветского транзита — и вообще, и в различных социокультурных секторах, в каждом из которых она имеет свою специфику.
В том числе — в науке, в особенности — в гуманитарно-общественных науках, в частности — в науке о религии.

В обсуждаемом сборнике [1] представлены результаты коллективного исследования истории отечественного религиоведения ХХ — начала XXI в.
Как говорится в аннотации, «основной целью работы является проблематизация устоявшихся подходов и представлений, сложившихся вокруг феномена “научного атеизма”, его истоков и форм влияния на современную религиоведческую науку». Отдавая должное редактору-составителю за корректность (в том числе «политкорректность») этой формулировки, все-таки скажем — с точки зрения читателя, — что главной целью исследования была
десоветизация отечественной «науки о религии».
Здесь, однако, возникает вопрос о том, в чем такая десоветизация должна состоять.
Некоторым представляется, что в области науки проблема десоветизации решается просто: нужно лишь отделить зерна от плевел, то есть добросовестное исследование — от пропаганды (часто «вынужденной обстоятельствами»), и таким образом снять «советское наваждение».
Иными словами, «взять все хорошее, отбросив все плохое».
Это, безусловно, оптимистичный подход.
И действительно, вполне можно провести подобную селекцию — без всякой проблематизации «советского религиоведения».
Ведь
пост-советский транзит открывает эту возможность как бы естественным образом, по принципу: старое прошло, теперь все новое…
Проблема этой оптики в том, что она игнорирует вопрос: а прошло ли старое? Точнее, вопрос о «природе» этого старого.
Чем было советское вообще и советская (гуманитарно-общественная) наука — особенно «наука о религии» — в частности?

На эти вопросы существуют разные, в том числе развернутые, ответы, и было бы слишком претенциозным предлагать здесь исчерпывающие интерпретации. Обратим внимание лишь на то, что «советская парадигма» означает снятие различия между сущим и должным (пресловутый прыжок из царства необходимости в царство свободы).
Соответственно,
наука была призвана заниматься не только и не столько своим предметом, то есть сущим, сколько, так сказать, «сущим в аспекте его долженствования» (будь то общество, экономика, искусство или религия).
Однако должное — это тема не науки, а как раз религии, а также философии в ее древнем и модерном статусе.
И напряжение между сущим и должным подлежит снятию только в свободном духовном усилии личности, в «изживании судьбы» (говоря словами Бердяева).

Иными словами, «советская наука» является проблематичной без всякой ее проблематизации.
Ибо
condicio sovetica предполагает неписаный запрет на главенство не только здравого смысла вообще, но и рациональной процедуры в специальных областях научного знания.
И то и другое было репрессировано, а потому было возможно лишь в «подпольном режиме».
Но подполье — это принципиально ненормальный топос жизнедеятельности. Именно в этом топосе и существовала подсоветская гуманитарная наука, в этом топосе происходили и «научные революции», и течение ее «нормальной» фазы…

Здесь надо оговориться (что делают и авторы сборника): деконструкция «советской науки» как одного из измерений советского феномена не должна иметь ни целью, ни результатом «очернение» конкретных людей.
Все мы, «советские люди», были заложниками «советского транзита» в его поздней фазе, а те из нас, кто вступал в противоречие или в противоборство с советским (частично или полностью), по необходимости оказывались в «подполье советского» — в социальном, институциональном или ментальном смысле.
Здесь сколько персон — столько и конкретных конфигураций, и судеб, но при этом — «внутри» общей судьбы.
И именно эту «общую судьбу» и нужно иметь в виду (ее как раз и нужно изживать), когда мы теперь пытаемся диахронически проследить тему отечественной науки о религии от досоветского периода через советский к постсоветскому.
Так прочитывается логика авторов сборника.

Реализация этой логики имеет освобождающий эффект.
Это эффект десоветизации в отдельно взятой области интеллектуальной деятельности, значимый для общего процесса принципиальной десоветизации — процесса, императивность которого пока еще так и не осознана нашим обществом.
Значимость этого эффекта связана с тем, что феномен советского религиоведения под грифом «научного атеизма» с особой яркостью демонстрирует, так сказать, монструозность
condicio sovetica — если смотреть на этот феномен именно из постсоветского (или внесоветского) хронотопа.
Ведь религия была в советской ситуации «вещью», которая
одновременно квалифицировалась и как сущее (в том числе через формальное право граждан на свободу вероисповедания, предполагающее его фактическую реализацию), и как недолжное (то есть подлежащее «преодолению» в его фактуальности).
Можно сказать, что это — тот частный случай советской парадигмы, который наиболее выпукло ее выявляет.
Здесь проективное насилие над «данной в ощущениях реальностью» создает для соответствующей науки, эту реальность изучающую, такую ситуацию, которая, действительно, может быть описана лишь в терминах марксистской диалектики, ибо никакая иная логика не может задать перспективу для соответствующей научно-исследовательской программы.
Изучать то, что
одновременно умирает естественной смертью и подлежит активному преодолению, может только актор, пребывающий в состоянии ментальной абберации.
Как можно в строгом смысле научно изучать особь, обреченную на самоуничтожение, одновременно помогая ей самоуничтожиться?!

Однако у этой «стратегии», помимо методологического, был и политический аспект, который нельзя игнорировать, говоря о десоветизации отечественного религиоведения.
С прекращением «советской» функции обеспечения репрессивной политики в отношении религии и ее адептов религиоведение должно определиться со своей политической ангажированностью.
Обвал внешних структур опять же не снимает проблемы транзита.
Постсоветское религиоведение в лице своих старых и новых акторов призвано совершить осознанный выбор: либо стать «просто наукой», принципиально аполитичной по своим установкам, либо выполнять функцию приводного ремня какой-то иной политики — защиты доминирующих конфессий или религиозных меньшинств, защиты свободы совести или религиозно-политических идеологий.
В первом случае у религиоведения есть шанс включиться в мировое научное сообщество, во втором — есть опасность попасть в типологически советскую ловушку, воспроизводя «стратегию» смешения сущего с должным.

Все это ставит принципиально важный (в том числе психологически) вопрос о преемственности в отечественной «науке о религии».
Ключевым здесь является термин «наука».
Ведь если в советском хронотопе можно различить и выявить хотя бы фрагменты или элементы научности,
деконструкция советского утрачивает неприятные слуховые ассоциации с деструкцией.
Термин «наука» позволяет говорить о преемственности, а значит, и о развитии. Обозначив континуум, можно спать спокойно.
Точнее, наоборот: не спать, а бодрствовать, работать, почти религиозно служить этой самой Науке, которая — в силу своей «древности» — как бы снимает все проблемы этого самого «постсоветского транзита», будучи мощным диахронически-синхроническим началом, перекрывающим феномен и опыт «советского транзита».

Заслуга авторов рассматриваемого сборника состоит в том, что они разрушают этот удобный миф о преемстве; в том, что они показывают (на теоретическом уровне и на конкретном материале), что история отечественного религиоведения характеризуется разрывами, совпадающими с обоими транзитами — советским и постсоветским.
Эти разрывы связаны с радикальным изменением научного
этоса, то есть внутренней системы ценностей и норм, разделяемых сообществом тех людей, которые занимаются изучением религии в формальных рамках соответствующих научных дисциплин.
Проблема советской «науки о религии» состояла совсем не в том, что тогда не занимались изучением религиозных феноменов.
Занимались — и порой успешно.
Проблема в том, что тогда ученые не составляли подлинного научного сообщества.
Этос советских религиоведов — это не научный этос, а псевдонаучный псевдо-этос.

Это был псевдо-
этос, потому что соответствующие ценности и нормы были добровольно приняты членами сообщества (в том числе теми, кто действовал в полуподполье, говорил эзоповым языком и прикрывался цитатами классиков марксизма).
И это был
псевдо-этос, потому что соответствующие ценности и нормы были регуляторами, «спущенными сверху» начальниками-идеократами, а не свободно установленными внутри самого исследовательского сообщества.
Здесь следует обратить внимание на один важный момент: речь не идет о мировоззренческой искренности, то есть об «идеологической вере» (или, наоборот, неверии) членов сообщества.
Можно верить во что угодно, но подлинно научная деятельность опирается только на одну «веру» — в научные процедуры.
Все другие веры выносятся за скобки.
И если ты — «в науке», ты должен отстаивать не только свои научные идеи, но и саму процедуру обретения научного знания, которая как раз и консолидирует научное сообщество.

Именно этого и не было в советском «религиоведении» — ютившемся под вывеской «научного атеизма» или же в рамках других дисциплин.
И «правые», и «левые», и «центристы» принадлежали к одному псевдонаучному сообществу, распределенному в единой системе институциональных идеократических структур.
И пребывали в общем гуманитарно-общественном советском
дискурсе.
Как в этой ситуации отделить «научное» от «иного»?
Где граница между хорошими и плохими учеными?
Какое значение имели «склоки» в сообществе — идеологическое, мировоззренческое, научно-дискуссионное, нравственное или бытовое?
Это ложные вопросы, на которые не может быть правильного ответа.
Ибо «советская наука» — это феномен, не поддающийся разложению на части, которые можно апроприировать и использовать в несоветской ситуации.
А поэтому десоветизация означает императив перехода в
науку — из сложного конгломерата научного и вненаучного, которым являлось «советское религиоведение».
И вопрос о «научном атеизме» здесь не самый главный.
Отождествление философской позиции и идеологической системы с наукой — это просто «казус», который имеет параллели и в наши дни.
Это — паранаука, то есть то, что существует параллельно с самой наукой как сферой деятельности, имеющей вполне определенные основания и «управляющейся» своим этосом.
Да, наука — ограниченная сфера, но свои границы она знает и при необходимости защищает.
Или: должна знать и защищать, чтобы оставаться наукой.

Можно сказать, что пафос рассматриваемого коллективного исследования состоит в следующем: не надо пафоса, в том числе и в науке о религии.
Наука по определению рациональна (в том числе в процедуре получения знания и в своей принципиально коммуникативной структуре).

Вера, идеология, мировоззрение и проч. — всегда подчиняют рациональность внерациональным началам.
Это может быть антирелигиозная вера или, наоборот, религиозная; аффектация «цельным знанием» или «бесконечностью различия».
В любом случае
наукой следует называть только тот способ исследования сущего и обретения соответствующего знания, который характерен для мирового, «космополитического» сообщества ученых.
В этом смысле постсоветский транзит «науки о религии» может иметь только один смысл: переход от недолжным образом политизированной псевдонауки к науке в собственном смысле.
Но именно —
переход, то есть теперь уже новый разрыв с «этосом», дискурсом, общей смысловой (а отчасти, наверное, и институциональной) структурой советского религиоведения.
Авторы сборника говорят об этом мягко, «корректно», ибо сами всячески избегают идеологичности/публицистичности (что им вполне удается).
Но мы должны заострить их сущностный месседж: этот разрыв / переход должен быть ясно обозначен, он должен привести к подлинному «очищению памяти» от чудовищного смешения исследования религии и ее «опровержения», ее понимания и идеологического отчуждения от понимаемого, служения науке и служения репрессивной политике.
Без этого нельзя не только двигаться вперед, но и «взять с собой» те конкретные достижения, которые были в советское время в области изучения религиозных феноменов прошлого и настоящего.

При этом очень важно, что авторы сборника — следуя своей исследовательской логике — обращают внимание (хотя это делается, так сказать, походя, поскольку не является предметом самого исследования) на зеркальное отражение наследия советского «научного атеизма» в некоторых установках постсоветского религиозного сознания.
Речь идет о живучести советской парадигмы, которая начинает работать с обратным знаком, когда в конфессиональном православном религиоведении «религия» замещает собой «научный атеизм».
Эта зеркальность — типологична, она обнаруживает тождество ментальных структур, безотносительно к их содержанию.
(Так, например, современные исследователи показывают, что установки американских христианских фундаменталистов тождественны установкам «новых атеистов» [
2].)
В заключение этого «размышления над книгой» вернемся к двум стратегиям работы с наследием гуманитарно-общественного знания: деструкции и деконструкции. В прежние, модерные, времена, начиная с классического европейского Просвещения вплоть до его позднего «бастарда» — советско-марксистской псевдонауки, значительная часть традиции мысли подлежала «опровержению» ради победы новых, судьбоносных инсайтов.
В нынешние постмодернистские времена стратегия изменилась, поскольку утрачена та абсолютная точка отсчета, с которой можно судить как традицию, так и современность.
Деструкцию сменила деконструкция, то есть попытка понимания того, как складывались традиции, а также инновации, со временем также ставшие традициями.
В случае советской «науки о религии» под брендом «научного атеизма» приходится говорить одновременно и об инновации (она была слишком радикальной), и о традиции (слишком долгим был советский транзит).
Это, с одной стороны, осложняет соответствующий постсоветский транзит, а с другой — позволяет и даже требует сочетать оба подхода: деструкции и деконструкции.
Ибо недостаточно
понять — нужно преодолеть, освободиться от советского морока, который не только до сих пор держит в ментальном оцепенении отдельных акторов постсоветского религиоведения, но и порождает свои зеркальные воплощения в пост/антисоветском конфессиональном подходе к «научному изучению религии».
Поэтому нужно сказать, что у авторов рассматриваемой монографии на самом деле есть свой пафос — это пафос науки, которая в процессе осознанной десоветизации должна самым радикальным образом освобождаться от всего, науке противоречащего.
Нам необходимо подлинно научное пространство, которое отторгает любые — прежние и новые — идеологичность, политизированность, конфессиональность и всякую иную вненаучную ангажированность.
И немаловажно, что эта монография вышла в издательстве конфессионального университета.
Это вселяет надежду, в том числе и на продуктивное взаимодействие всех научных сил, независимо от их аффилиации.


Литература
«Наука о религии», «Научный атеизм», «Религиоведение»: актуальные проблемы научного изучения религии в России ХХ — начала ХХI в./Сост., предисл., общ. ред. К. М. Антонова. М.: Изд-во ПСТГУ, 2014.
Amarasingam, A. (ed.) (2010) Religion and the New Atheism. A Critical Appraisal. LeidenBoston: Brill.

Продолжение дальше
Tags: Методология, Религия
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments