2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

«Научный атеизм» и религия в СССР: исследование и/или конструирование

Атеистическая наука о религии: между верующими, государством и наукой.

«Научный атеизм» и религия в СССР: исследование и/или конструирование

Нижеследующий текст написан на основе лекции, прочитанной в Культурном центре «Покровские ворота» [1], а потому с необходимостью носит на себе следы устной речи, за которые я вынужден просить прощения у читателя.
Кроме того, в нем поставлена проблема, которая мною самим осмыслена далеко не до конца. Я имею в виду проблему взаимосвязи субъекта и объекта познания в гуманитарных науках.
Она конкретизируется на примере советского научного атеизма и религии как главного объекта его познавательного интереса [2].

В самом деле, характерное для классического идеала науки представление об отношениях субъекта и объекта познания как не зависящих друг от друга, строго разграниченных ментальной и материальной сущности в настоящее время пересмотрено даже в естествознании.

Не утомляя читателей примерами, скажу, что в отношении гуманитарных наук неприменимость этого представления более или менее очевидна: здесь субъект практически всегда является частью объекта, неразрывно связан с ним в рамках системы донаучных жизненных отношений.
К примеру, историческое исследование само является частью исторического процесса.
Из этой системы рождается познавательный интерес (комплекс интересов) академического сообщества, а результаты исследований существенно влияют на ход событий в соответствующих областях культуры и человеческой деятельности.
Познание не просто конституирует свой предмет в гносеологическом смысле, но и активно формирует его.
Несколько упрощая, отношения между ними можно уподобить взаимодействию цепляющих друг друга шестерней в сложно устроенном механизме.

Цель данного размышления — попытаться понять, как осуществлялось это взаимодействие в рамках советского «научного атеизма», чтобы в дальнейшем задуматься над вопросом о том, как это взаимодействие, случившееся в более или менее отдаленном прошлом, продолжает оказывать влияние на нашу современность, определяя в каких-то отношениях и жизнь современных верующих, и направленность и формы познавательного интереса современных религиоведов.
Чтобы этого достичь, мне потребуется рассказать историю становления и развития в Советском Союзе так называемого «научного атеизма».
В настоящее время существует несколько стандартных вариантов этой истории, от которых я хочу оттолкнуться, чтобы предложить свой.

Первый вариант — это представление, что никакого изучения религии в академическом смысле в советские времена, собственно говоря, не существовало. А существовали только гонения на религию, стремление ее уничтожить и идеологические оправдания этим гонениям. Другой вариант — может быть, несколько менее распространенный, хотя сейчас, по-видимому, он набирает популярность, — заключается в том, что, в общем-то, ничего такого особенного в советские времена не происходило, что существовала вполне нормальная научная исследовательская деятельность.
Да, определенные элементы политической, идеологической и так далее ангажированности, конечно, присутствовали, но, с другой стороны, в какой науке их нет, зато были кафедры, зато существовала стандартизированная и работающая система научной аттестации, проводились как «кабинетные», так и «полевые» исследования, на которые порой выделялись довольно значительные средства.

Итак, с одной стороны, некий монстр, все пожиравший, в особенности в религиозной сфере, а с другой — добропорядочные исследователи, честно трудившиеся на благо науки, государства и строительства светлого будущего, преодолевавшие умственную зашоренность вредоносных «идеологов», не имеющих к науке никакого отношения.

Мне представляется, что оба эти представления, которые я, конечно, представил несколько карикатурно, мало соответствуют действительности.
Они скорее заслоняют от нас эту историческую реальность.
Это было бы не так страшно, ведь в конце концов историческая реальность всегда чем-то заслонена, но проблема в том, что они заслоняют от нас существенную часть нас самих, они не дают нам понять наши собственные исторические истоки и тем самым позволяют некоторым формам, некоторым категориям, некоторым структурам мысли транслироваться из поколения в поколение и в среде ученых, и, что также важно, в среде религиозных людей.
Именно это делает изучение этой реальности особенно актуальным, именно это запускает наш познавательный интерес.

Попыткой расшатать эти стандартные представления как раз и будет мой рассказ.


Дореволюционная диспозиция

До революции 1917 года сформировалась определенная система научно-исследовательских программ в области изучения религии. Эту систему в довольно-таки упрощенном виде можно представить состоящей из трех основных элементов.

Это, во-первых, изучение религии в духовных академиях.
Я сейчас не имею в виду богословие, я имею в виду именно изучение религии как религии, которое в духовных академиях формировалось где-то начиная с 1870-х годов, с работ епископа Хрисанфа (Ретивцева) (1832–1883) и ряда других исследователей.
Эта рефлексия, направленная, прежде всего, на историю религии, а также на ее социологические и психологические аспекты, к началу XX века достигла большой интенсивности.

Во-вторых, это исследования, связанные со светской религиозно-философской мыслью.
Всем известны имена русских религиозных философов, которые не только занимались актуализацией религиозной проблематики (что мы обычно имеем в виду, когда говорим о религиозной философии), но и создавали определенное представление о религии, то есть занимались философией религии. В рамках этих занятий они создавали основания для более конкретных эмпирических исследований. Скажем, общая метафизическая схема истории религии, предложенная Владимиром Соловьевым (1853–1900), нашла свою конкретизацию в целом ряде работ.
Это исследования Е.Н. Трубецкого (1863–1920), посвященные «религиозно-общественному идеалу» западного христианства в Средние века, Л.П. Карсавина (1882–1952), посвященные «средневековой религиозности», С.Н. Трубецкого (1862–1905), посвященные античной религии и философии в их взаимоотношении, Вяч. Иванова (1866–1949) о дионисийских культах и целого ряда других авторов. Данное направление получило продолжение в эмиграции.

И третье направление, которое необходимо выделить, которое, может быть, в наибольшей мере отвечало стандартным критериям научности, — это направление, которое условно можно назвать позитивистским.
Оно связано с этнографическими и антропологическими исследованиями (Л.Я. Штернберг (1861–1927), В.Г. Богораз-Тан (1865–1936) и др.), с исследованиями религиозной психологии, которые осуществлялись профессиональными психологами и психиатрами, например В.М. Бехтеревым (1857–1927), И.А. Сикорским (1842–1919) и целым рядом других авторов.
Оно, понятное дело, не представляет собой целостности.
Как правило, эти люди — специалисты в каких-то конкретных научных областях, будь то этнография или психология. Но мы легко здесь находим некоторый общий базис в виде стандартного позитивистского представления о том, что такое наука, как ею следует заниматься, каковы ее границы и зачем она нужна.

Все эти направления интенсивно развиваются до 1917-1918 года. Затем по известным политическим причинам в стране происходит коллапс и эта органично (хоть и небезконфликтно) выстраивавшаяся, постепенно формировавшаяся система научно-исследовательских программ рушится.
Следует заметить, что в дореволюционное время существовали и исследователи, которые идентифицировали себя как марксисты.
Они иногда называли себя «экономическими материалистами», иногда — просто марксистами, и многие из них занимались при этом религиозной проблематикой.
Но, конечно, мы не можем их выделить из общей массы исследователей позитивистского направления и сказать, что имела место какая-то особая марксистская научно-исследовательская программа. И сами они в тот момент не стремились к подобному обособлению, хотя многие из них уже тогда ассоциировали себя с большевистской партией (прежде всего, М.Н. Покровский (1868–1932) и Н.М. Никольский (1877–1959)).


Разрушения и преобразования

Переходя через революционный рубеж, мы обнаруживаем, что наибольшим разрушениям в тот момент подверглась как раз духовно-академическая программа именно вследствие того, что она была наиболее организованной, имела наиболее мощную и консолидированную институциональную базу.
Соответственно, чтобы ее разрушить, потребовалось «всего лишь» закрыть духовные академии, что и было успешно осуществлено большевистским правительством [3].

Более серьезным противником для новой власти оказалась религиозно-философская программа, гораздо меньше привязанная к стандартным академическим институтам. И поэтому в промежутке между 1918 и 1922 годами религиозные философы составили наиболее значимую конкуренцию оформляющемуся марксистскому направлению. Последнее получает все больше и больше ресурсов и стремится не просто занять лидирующее место в этой системе, но по возможности захватить в ней монопольное положение. Между ними происходит довольно интенсивная полемика и борьба.

В качестве примера приведу произошедшую в 1922 году полемику между уже пожилым, весьма заслуженным и, по правде говоря, не слишком-то религиозным мыслителем-кантианцем, профессором Петербургского университета Александром Ивановичем Введенским (1856–1925) и очень молодым, полным сил и энергии редактором только что возникшего в тот момент журнала «Под знаменем марксизма» Вагаршаком Арутюновичем Тер-Ваганяном (1893–1936).
В марте 1922 года Введенский делает в Петроградском философском обществе доклад «Судьба веры в Бога в борьбе с атеизмом», который затем публикуется в виде статьи в журнале «Мысль».
В этом тексте очень интеллигентно, очень академично, очень аналитично, в традициях любимого им кантианства, Введенский, во-первых, представляет направленную против воинствующего атеизма и нарастающей атеистической пропаганды аргументацию чисто логического порядка, а во-вторых, предлагает программу психологического исследования религиозной веры, с одной стороны, и атеизма — с другой, с тем чтобы выявить их корни и показать, что, по всей вероятности, и то и другое всегда было и всегда будет в силу некоторых психологических особенностей человека.
Это, надо сказать, довольно мирное выступление вызвало со стороны Тер-Ваганяна ответ, само название которого «Против атеизма — шарлатанство» — многое говорит об интонации этого текста и новом стиле ведения полемики.

Тер-Ваганян практически не спорит с Введенским на поле рациональной дискуссии. К примеру, апеллируя к Джеймсу, Введенский высказывает мысль, что, по-видимому, есть люди, которые обладают особым вкусом к мистическому, и эти люди в силу своего мистического опыта имеют своего рода иммунитет в отношении атеистической пропаганды.
Они, возможно, не могут транслировать свой опыт, «доказать» реальность его Предмета, но переубедить их никакая пропаганда никогда не сможет. Такие люди, по-видимому, будут существовать всегда, говорит Введенский, поскольку они представляют собой определенный психологический тип.

«Невежды», «ханжи» и «эпилептики» нас не интересуют, говорит на это Тер-Ваганян, а вот, что мы сделаем — мы уничтожим социальную базу религии.
Собственно говоря, вся аргументация Введенского вводится им в этот контекст классовой борьбы. Как резюмирует современный исследователь, «в ответ на пять страниц психологических истолкований — абзац пренебрежительной вязкой брани» [4]. И здесь сразу видно различие этих двух направлений — различие не только в риторике, но и в направленности познавательного интереса.
Видно, что это две совершенно разные интеллектуальные формации, которые друг с другом, конечно, ужиться никогда не смогут и которым очень сложно добраться до какого-то уровня предметной полемики. И действительно, никакой предметной полемики и не происходит.

Введенский был уже очень пожилой человек, поэтому ему позволили спокойно умереть на родине.
А большинство представителей русской религиозно-философской элиты были высланы на известном «философском пароходе». На этом, собственно говоря, полемика и закончилась. С этого момента религиозно-философское направление, так же как и духовно-академическое, перестают быть субъектами полемики. Мы постоянно будем обнаруживать как в текстах 1920–30-х годов, так и в текстах послевоенного времени отсылки к этой полемике, к тем концепциям, которые разрабатывались когда-то дореволюционными учеными. Однако никто и никогда не думает дать слово им самим, никто никогда не думает вступить с ними в какую-то действительную полемику по правилам рациональной дискуссии.

Некоторым зеркальным отражением этой ситуации в эмиграции стал жанр, который можно обозначить по названию работы Бориса Петровича Вышеславцева (1877–1954) «Философская нищета марксизма».
Русские философы стали раз за разом производить довольно стандартные по аргументации тексты, в которых так или иначе критиковали марксизм, показывали его философскую несостоятельность, идеологическую ангажированность его исследовательских попыток и так далее. Опять-таки, так же, как тексты научных атеистов, эти тексты вполне монологические. Они не предполагают прямого ответа. Таким образом, происходит полная диверсификация, и возможная полемика превращается в два параллельных монолога.

Более сложной оказалась судьба позитивистской программы, потому что идеи ее выдающихся представителей, в особенности это касается антропологов и этнографов, оказались в чем-то созвучны пафосу советской власти.
В ряде случаев эта программа даже получает государственную поддержку. Нужно довольно много времени, чтобы скрестить стандартное академическое исследование, предположим, культуры бесписьменных народов, с марксистским подходом, подчинить его этому марксистскому взгляду на вещи [5].
Как правило, это происходит уже не в первом, а во втором и в третьем поколениях. Самый яркий, пожалуй, представитель этого направления — Л.Я. Штернберг. В его поздних, уже предсмертных, середины 1920-х годов курсах лекций, посвященных истории первобытных религиозных верований, нет ни малейшего следа какого бы то ни было марксистского влияния, ни даже упоминания о Марксе или Энгельсе [6].
Но при издании эти лекции получают соответствующие интерпретирующие предисловия. Деятельность подавляющего большинства учеников и коллег Штернберга уже оказывается определенным образом идеологически окрашена.

В результате сложных и довольно трагических перипетий, в ходе которых погибли многие представители отечественной науки, в конце концов возникает симбиоз, в рамках которого, с одной стороны, сохраняются высокие стандарты практики конкретных, прежде всего полевых этнографических исследований, а с другой стороны, результаты этих исследований сразу, уже в самом процессе, получают соответствующую интерпретацию, потому что эта интерпретация оказывается вложена в сознание тех, кто этими исследованиями занимается [7].

Продолжение дальше.


Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments