2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Categories:

«Научный атеизм» и религия в СССР: исследование и/или конструирование. Продолжение.

Атеистическая наука о религии: между верующими, государством и наукой.

«Научный атеизм» и религия в СССР: исследование и/или конструирование

Воинствующий атеизм и научные исследования

Так или иначе, но благодаря, с одной стороны, такому изданию, как «Под знаменем марксизма», а с другой стороны, возникновению такой структуры, как Союз воинствующих безбожников, с начала 1920-х годов происходит становление научного атеизма.
В то время он зачастую назывался «воинствующим». Союз воинствующих безбожников оказался главным заказчиком религиоведческих исследований в советской России. Парадоксально, что основоположниками научного атеизма как научного направления были высокопоставленные деятели Союза воинствующих безбожников.

Прояснить эту парадоксальную ситуацию можно, вновь обратившись к полемике, в которой столкнулись между собой два печатных органа с практически одинаковыми названиями.
С одной стороны, это была газета «Безбожник», главным руководителем которой был председатель Союза воинствующих безбожников Емельян Ярославский (1878–1943), а с другой — журнал «Безбожник у станка», руководителем которого была старая большевичка с очень большим стажем Мария Михайловна Костеловская (1878–1964), крупный деятель тогдашнего московского обкома партии.
Она прошла ссылки, каторги, тюрьмы и, соответственно, закалила в этих испытаниях свои убеждения. Идея Костеловской была довольно проста: религию надо уничтожать, просто уничтожать, и в этом деле все средства хороши, а главное средство — это, конечно, все-таки антирелигиозная пропаганда, это вышучивание, это организация комсомольских акций и так далее.
Она была за активную, немедленную и интенсивную борьбу с этой контрреволюционной силой.
Емельян Ярославский не отрицал, что религия является контрреволюционной силой, в его положении председателя Союза воинствующих безбожников это было бы странно, но Емельян Ярославский, по-видимому, неплохо понимал, что такое немедленное уничтожение религии невозможно, что ничего кроме активного протеста с противоположной стороны это не принесет и что дело это сложное, долгое, трудное и, главное, требующее научных исследований.
Именно поэтому одним из важных направлений деятельности Союза стала организация таких исследований, и многие высокопоставленные деятели Союза над этим немало потрудились.

Ярким представителем этой когорты был Александр Тимофеевич Лукачевский (1893–1937), заместитель председателя СВБ. Во второй половине 20-х — первой половине 30-х годов XX века он создал фактически систему религиоведческой мысли, причем такой мысли, которая имела непосредственный выход в соответствующую практику.
В центре этой системы находится основополагающий труд под ярким названием «Марксизм-ленинизм как воинствующий атеизм» (1932).
Фактически это очерк марксистской философии религии.
К нему примыкает целый ряд более конкретных работ, в частности, замечательная книжка — я в данном случае говорю замечательная без кавычек — «Происхождение религии. Обзор теорий» (1930), очерк истории вопроса, чрезвычайно дельный, надо сказать, вполне отражающий ситуацию в истории религиоведения на тот момент. Затем «Введение в историю религии» (1934) — не история религии, конечно, во всех подробностях, но некоторые основоположения, опирающиеся на марксистскую базу; и любопытный доклад «Изучение социальных корней религии в СССР» (1930).
Здесь впервые была практически поставлена задача полевого социологического исследования религии.
Лукачевский предлагал посмотреть, что же на самом деле происходит с религией и с религиозным сознанием, скажем, в деревне.

Ведь легко какому-нибудь комсомольскому начальству или активу отрапортовать о том, что искоренены религиозные предрассудки на столько-то процентов, но что происходит на самом деле — нам неизвестно, говорит Лукачевский.

Этот доклад любопытен тем, что построен на конкретных, неудобных для атеистической программы фактах. Приведу совершенно замечательную описываемую автором жанровую сценку: «Без попа у крестьян не заводится трактор».
Мы думали, говорит Лукачевский, что мы дадим в деревню трактора и победим религию, а не тут-то было: пока поп не освятит трактор, трактор не заводится. Возникает странная ситуация, которую надо понять, которую надо исследовать — разумеется, исследовать, исходя из марксистских предпосылок и установок, но, тем не менее, исследовать во всей ее сложности. И в этом смысле, конечно, установка Лукачевского представляет большой интерес. Предложенные в то время программы полевых исследований религии действительно реализовывались, однако об их конкретных результатах мы имеем в настоящее время довольно смутные представления.

Для полноты картины необходимо обратить внимание и на другую сторону деятельности Лукачевского: в качестве одного из руководящих деятелей Союза воинствующих безбожников и Интернационала свободомыслящих он произносит цикл речей, в которых на основании этой теоретической программы предлагает определенную программу практической борьбы с религией.
С религией, безусловно, надо бороться, смешно надеяться, говорит Лукачевский, что просвещением, тракторами или какими-то еще способами мы сумеем освободить народ от религиозного дурмана; ничего подобного, необходима антирелигиозная пропаганда, необходима антирелигиозная агитация — он очень четко определяет, что это такое и чем одно от другого отличается, — и необходима антирелигиозная работа в быту.
Это триединство средств и методов борьбы с религией также им продумывается достаточно последовательно и основательно. Кончается все это, впрочем, для него печально, как в общем и для многих деятелей Союза воинствующих безбожников, который в 1930-е годы претерпел несколько последовательных чисток.

В этих чистках формируются некоторые приемы полемики, некоторые стандартные ситуации такой полемики, в частности, возникает ситуация, когда полемический выпад, критика и политический донос начальству оказываются неотличимы друг от друга.
Ведь сказать оппоненту, что он неправильно исследует религию в ситуации, когда вся история мысли о религии описывается, исходя из принципа классовой борьбы, — значит сказать ему, что он находится «не на той» стороне классовой борьбы.
А находиться «не на той стороне» в классовой борьбе — значит быть политическим врагом.
И в такой ситуации лидеры Союза воинствующих безбожников постепенно уничтожают друг друга. Кроме того, вмешивается еще один спор, известная философская полемика между «механистами» и «диалектиками».
В конце 20-х годов в формирующейся советской философии возникают две партии — одна из них упрекает другую в стремлении ликвидировать диалектику и собственную предметность философии вообще, а другая отвечает первой обвинениями в стремлении поставить естествознание под прямой контроль философской схоластики [8].

В этой полемике победителей не оказалось, потому что И.В. Сталин, со свойственной ему иронией, осуществил снятие тезиса и антитезиса и получил синтез в виде известной группировки Митина и Юдина.
Явные следы этой полемики мы найдем и в дискуссиях вокруг религиозной проблематики. Здесь значительную роль сыграл будущий академик П.Н. Федосеев (1908–1990). Он вытеснил теоретиков СВБ и в середине 1930-х — начале 1940-х годов создал целую серию монографий, посвященных марксистским принципам борьбы с религией.
Кульминацией серии стала книга «И.В. Сталин о религии и борьбе с нею» (1940).
В ней мы видим очень сложную герменевтическую конструкцию: истинность сталинской интерпретации ленинской интерпретации основных принципов марксизма, его приложения в борьбе с религией подтверждается ссылкой на тексты Лаврентия Павловича Берии.
В данном случае не так важно качество текстов Федосеева, понятно, что оно низкое.
Важно, какую роль играли эти тексты в тогдашнем философском и религиоведческом — в той мере, в которой оно вообще существовало, — сообществе и какой климат, в том числе моральный, они в этом сообществе создавали и как это сообщество пыталось в такой ситуации выживать.

Деятели Союза воинствующих безбожников оказываются втянуты в философскую полемику и в ней погибают. Это такие люди, как Лукачевский или Николай Михайлович Маторин (1898–1936), один из основателей советской этнографии.
Этот человек даже в лагере продолжал этнографические и антропологические исследования и посылал статьи для публикации в научных журналах. В 1936 году был расстрелян Маторин, в 1937-м — Лукачевский. Деятельность СВБ постепенно затухает. В целом, в довоенные годы не удалось создать сколько-нибудь стабильных академических институтов исследования религии [9].

Научный атеизм в эпоху расцвета

Непосредственно после Великой Отечественной войны происходит спад как исследований, так и преследований религии. Спад этот вряд ли можно объяснить каким-то коренным поворотом в сталинской политике в отношении религии, скорее это естественный результат послевоенного времени.
Просто на это не было сил.
Если посмотреть научную периодику того времени, то мы легко найдем публикации, посвященные религиозной проблематике, критике буржуазного религиоведения. Преследования верующих тоже не прекратились, факты таких преследований более или менее известны.

Очередной подъем начинается в середине 1950-х годов после, что характерно, выхода соответствующих постановлений партии и правительства о недостатках антирелигиозной работы и необходимости ее усиления и организации. К этому времени формируется понимание, зачем это нужно, и оформляется институциональная структура, лежащая в основании научных исследований.
Возникает ряд кафедр, прежде всего в Киеве и Москве (1959), позже — в Ленинграде. Возникает Институт научного атеизма в структуре Академии общественных наук при ЦК КПСС (1964). Научный атеизм начинают преподавать в вузах всем студентам. Наконец, он окончательно оформляется в качестве квази-научно-исследовательской программы.
Я говорю «квази-научно-исследовательской программы» не потому, что я хочу принизить и отбросить достигнутые здесь научные результаты, а потому что само понятие «научно-исследовательская программа» подразумевает, что их должно быть несколько.

В данном же случае мы имеем дело только с одной, не имеющей и не могущей по самой своей задумке и природе иметь каких-либо конкурентов.
И это сильно и существенно меняет структуру научного сообщества и принципы его функционирования.

Вообще, для понимания своеобразия той или иной научной традиции очень важен вопрос: какие факторы, собственно говоря, влияют на развитие научного знания — внутренние или внешние?
Развивается ли оно самостоятельно в ходе полемики между учеными, которые на рациональных основаниях выясняют, что истинно или, по крайней мере, что им представляется в качестве такового в данный момент, или же судьба науки решается какими-то внешними структурами, предписывающими некоторую направленность исследованиям, полностью исключая возможность другой направленности?

Именно эта вторая ситуация имела место в советское время в России. Те плюсы и минусы, которые с этим связаны, и представляют главный исследовательский интерес: как же развивается наука в таких условиях, что с ней, собственно говоря, происходит?

И вот возникает система институтов науки и одновременно — система преподавания религиоведения, поскольку научный атеизм формировался сразу и как научная дисциплина, и как научное направление, и как предмет преподавания (в силу чего кафедры научного атеизма возникали часто в педагогических институтах). В течение довольно долгого времени советские исследователи религии вели дискуссии о том, каков статус этой дисциплины. Является она философской или собственно научной, включает ли она в себя такие вещи, как социологию религии, историю религии, психологию религии и так далее, или они существуют как бы сами по себе, опираясь, например, на ее предпосылки; как она встроена в систему научного или философского знания — все это было предметом обсуждения в то время. Но так или иначе это образование возникло и в довольно короткий срок завоевало довольно-таки большое пространство: кандидатские диссертации, защищенные по научному атеизму в 60–70-е и первой половины 80-х годов, исчисляются сотнями, докторские — десятками. Так что по внешним показателям это действительно очень мощное образование.

Еще раз подчеркну, что отрицать и собственно научные содержательные достижения, сделанные в этих рамках, было бы глупо.
Безусловно, проводился целый ряд серьезных исследований, результаты многих из них, к сожалению, утрачены или находятся в архивах. И хотя архив Института научного атеизма, по-видимому, погиб в начале 1990-х годов, тем не менее, многие из них представлены, конечно, в соответствующих публикациях в «Вопросах научного атеизма», которые выходили при этом самом институте. Сама структура этого журнала или периодического сборника показывает, что конкретно социологическим, психологическим исследованиям уделялось чрезвычайно большое внимание, осуществлялись экспедиции, проводился мониторинг религиозной ситуации. Все это, безусловно, необходимо расценить как определенные достижения.

Но когда пытаешься понять, каков же статус этих достижений, все время натыкаешься на некоторые странности.
Например, практика социологических исследований на кафедре научного атеизма Московского университета выросла из стремления комсомольского актива отслеживать, кто из студентов на Пасху посещает храм и что он там делает.
Я не хочу сказать, что это обесценивает результаты этих исследований, но это заставляет задуматься о том, в какой ситуации эти исследования происходили и как эта ситуация на них отражалась.

История на этом в общем и целом заканчивается.
Можно, конечно, перечислить имена выдающихся ученых того времени, работавших в рамках этого направления. Безусловно, такие люди, как, скажем, С.А. Токарев (1899–1985), Д.М. Угринович (1923–1990), М.А. Попова (1940–1980) и подобные им, были выдающимися учеными, они честно проводили свои исследования в тех рамках, которые были для них естественным основанием их работы [10]. Послевоенное поколение исследователей религии — научных атеистов — отличается тем, что для них по большей части те рамки и представления, которые нам сейчас кажутся какими-то сковывающими идеологическими цепями, в значительной мере и по большей части представлялись чем-то само собой разумеющимся.
У этих исследователей не возникало мысли об идеологическом контроле над их сознанием, о насильственной подчиненности некоторой идеологии в силу того, что они в эту идеологию были идеально «встроены» всем своим воспитанием и образованием.

Разумеется, здесь возникали определенные конфликты. Это конфликты, которые мы сейчас можем попытаться описать, например, как конфликты «идеологов» и «настоящих ученых». Однако, на мой взгляд, не следовало бы забывать о том факте, что «настоящие ученые», как правило, были искренними приверженцами той самой «идеологии», с которой, как нам сейчас кажется, они боролись. В действительности это были скорее конфликты людей более умных и менее умных. Одни эту идеологию истолковывали более прямолинейно и стремились к прямолинейному воплощению в жизнь некоторых ее установок. Другие стремились в ее рамках и на ее основе проводить какие-то исследования [11].

В какой-то степени можно сказать, что это были конфликты ученых и администраторов от науки. Однако нам теперь прекрасно известно, что подобный конфликт при современной организации научного знания практически неизбежен, и это совершенно не зависит ни от какой идеологии.

Подлинные конфликты на идеологической почве лежат в стороне от моего рассказа. Конфликты тех людей, которые действительно вышли за рамки этой идеологии и той системы, которая была вокруг нее выстроена, — это другая история, внешняя по отношению к научному атеизму как таковому. Но так или иначе на этом собственно история заканчивается, потому что, опять-таки, по внешним, как представляется, причинам система эта в определенный момент рухнула. Насколько она исчерпала перед этим свои внутренние познавательные возможности, сказать чрезвычайно сложно. Во всяком случае, продолжить свое существование в качестве одной из возможных научно-исследовательских программ в условиях их более или менее свободной конкуренции она не смогла.

Тем не менее, до сих пор бытует представление, особенно в церковных кругах, что современные религиоведы — это наследники научных атеистов, мало чем в сущности от них отличающиеся. Оно, конечно, чрезвычайно наивно, но игнорирование его вряд ли является осмысленной стратегией. Оно исходит, с одной стороны, из совершенно понятного психологически отношения, в особенности со стороны старшего поколения священства, заставшего послевоенные, хрущевские, гонения и общавшегося с людьми, пережившими довоенные времена, а с другой стороны, — из отсутствия представления о тех процессах, которые во второй половине 80-х — в начале 90-х годов происходили на кафедрах и в Институте научного атеизма.

Продолжение дальше.


Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments