2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

«Научный атеизм» и религия в СССР: исследование и/или конструирование. Продолжение.

Атеистическая наука о религии: между верующими, государством и наукой.

«Научный атеизм» и религия в СССР: исследование и/или конструирование


Религиоведы и религия в СССР: проблематика взаимоотношений

И вот здесь как раз возникает та проблема, которую я и хотел поставить в контексте рассказанной мною истории, — проблема взаимосвязи субъекта и объекта гуманитарного научного исследования, то есть в данном случае — религиоведа и религии.

Чем религия «цепляла» религиоведов в советское время — более или менее понятно. Она их «цепляла» как угрожающая их идеалам контрреволюционная (или просто реакционная) общественная сила. Мне кажется, нет оснований ставить под сомнение их искренность. Для человека, усваивавшего исходные предпосылки, на которых покоилась советская идеология, и имевшего достаточно сильную мотивацию эти предпосылки не пересматривать (и идеология включала в себя подобную мотивацию), такое отношение к религии являлось естественным и само собой разумеющимся.

В силу этого, что бы ни делали религиозные люди, жившие в советские времена, чтобы продемонстрировать свою «нормальность» и лояльность, свою приверженность ценностям советского общества в их общегуманистической части: «мы за мир во всем мире, мы за светлое социалистическое будущее» — это, конечно, совершенно не работало и не снимало подозрения в силу этих изначальных исходных предпосылок. И в силу этого религия требовала изучения во всех ее трансформациях и в ее неудержимом, как это представлялось в то время, движении к упадку.

Таким образом, чем религия обращала на себя внимание религиоведов, мне кажется, относительно понятно. Более сложным является вопрос: что делали религиоведы с религией? Этот вопрос, мне кажется, требует дополнительного рассмотрения и изучения. Здесь я бы хотел обратить внимание на два момента [12].

Одна сторона дела — это прогноз, который возникает на основе этих принятых предпосылок, влияет на принятие соответствующих политических решений и в силу того, что он влияет на эти политические решения, приобретает характер своего рода самоосуществляющегося пророчества. Каким образом это происходит? Понятно, что если мы рассматриваем религию как реакционную и контрреволюционную общественную силу, то первое, что бросается в глаза, — это церковная иерархия, церковный актив и церковные интеллектуалы. И те, и другие, и третьи тем или иным способом выводятся из игры: они расстреливаются, ссылаются, перевоспитываются и так далее. Это приводит к определенным последствиям для структур религиозного сознания. Оно упрощается, становится довольно прямолинейным, примитивным, избегающим сложностей, прячущимся, маргинальным. Когда после этого ученые, вооруженные этими предпосылками, начинают это сознание изучать, они ровно таким его и застают — упрощенным, маргинальным, прячущимся, избегающим сложностей. И это, в свою очередь, подтверждает их исходные тезисы и прогноз, эти тезисы получают подтверждение, продолжают свою работу в виде политических рекомендаций относительно дальнейшей судьбы религиозности в СССР и так далее. В послевоенное, особенно в брежневское, время этот механизм делается более сложным, рекомендации и прогнозы становятся более реалистичными и осторожными. Однако это не отменяет общего восприятия религии как «пережитка», со всеми вытекающими из семантики этого понятия последствиями.

Вторая сторона вопроса — это то, что можно назвать категориальной сеткой, то есть теми категориями, в которых научный атеизм анализирует и осмысляет религиозную реальность. У меня есть довольно стойкое ощущение, что один из самых важных процессов, который происходил в религиозном сознании в советское время, — это процесс интериоризации этих категориальных схем.

Я приведу несколько примеров выражений, взятых мной из соответствующей литературы, которые, мне кажется, в этом смысле очень интересны. Существенный момент заключается в том, что эти категориальные схемы продолжают работать до сих пор.

Возьмем, например, актуальное в наше время выражение и, кстати, замечательный штамп —«оскорбление чувств верующих». У нас в последнее время чувства верующих часто оскорбляются. Но интересно, что этот концепт безусловно восходит к советскому времени. Он появляется в начале 1920-е годов, по-видимому, в связи с кампанией об изъятии религиозных ценностей, по вскрытию мощей и прочих антирелигиозных кампаний того времени. Надо сказать, что есть большой соблазн оценить этот концепт как просто лицемерие власти, которая хочет что-то сделать, но при этом сделать вид, что она ничего страшного не делала. Мне кажется, это неверно. Независимо от того, что думали представители власти по этому поводу, у нас в общем-то нет никаких особых оснований подозревать ученых, которые говорили о необходимости избегать оскорблений чувств верующих в ходе, скажем, антирелигиозной пропаганды. Но сам факт того, что эти призывы избегать оскорбления религиозных чувств упорно повторялись на протяжении всего советского времени, говорит о том, что эти призывы не работали и что здесь существовали какие-то серьезные проблемы. Но в то же время очевидно, что эту риторику успешно усваивали и верующие люди.

Следующий интересный концепт — концепт «религиозного принуждения». Он возникает в связи с обсуждением проблематики свободы совести в Советском Союзе, это очень сложная и чрезвычайно интересная тема. Приведу очень характерное название статьи в «Вопросах научного атеизма»: «Защита советским законом детей и подростков от религиозного принуждения» [13]. Сейчас, естественно, мы не имеем возможности анализировать текст этой статьи. Но прочтение ее вызывает ощущение, что вообще любое религиозное воспитание в каком-то смысле может быть описано как принуждение, а потому детей и подростков следует от него защищать. Разумеется, автор высказывает не просто свое личное убеждение (личностный момент в этом дискурсе вообще не приветствуется), а некоторое, как тогда говорили, «мнение», принадлежащее достаточно широкому кругу экспертов.

Отсюда вытекает дополнительное внимание государства и его органов к этой стороне жизни верующих. Из этого существует два возможных следствия: 1) часть верующих, опасаясь обвинений в религиозном принуждении, вообще отказывается от религиозного воспитания, в том числе и от формально разрешенного религиозного воспитания в семье [14], в то время как любые формы воспитания, выходящие за пределы семейного круга, и так находились под запретом как «религиозная пропаганда»; 2) другая часть религиозное воспитание осуществляет, но это — воспитание во «враждебном окружении», со всеми негативными последствиями для социализации и личностного развития. В свою очередь, школа (и шире — педагогическая наука) склонна была видеть источник проблем этих детей в самой религии, а не в отношении к ней со стороны государства, общества и экспертного сообщества, и соответствующим образом направляла свои усилия [15]. Вытекающее отсюда, но кажущееся естественным ослабление религиозной традиции, вытекающие отсюда изменения структуры религиозного сознания, однако, воспринимаются экспертами как подтверждение их прогностики.

В настоящее время мы видим, что этот концепт (и основанный на нем механизм), строго говоря, никуда не исчез. Он продолжает работать уже внутри религиозной полемики, например, в столкновениях «сектоборцев» с «сектантами». Понятно, что оба слова закавычены неслучайно.

Еще один интересный концепт, который довольно часто встречается в текстах того времени, причем в текстах серьезных, даже выдающихся исследователей, — «слепая вера» [16]. Этот концепт, восходящий к радикальному французскому Просвещению, подразумевает, что религиозная вера обязательно слепа, т.е. что она полностью противоположна «свету разума» и так или иначе с неизбежностью накладывает ограничения на рациональность, на способность субъекта к рефлексии. Здесь, мне кажется, опять-таки действует вышеописанный механизм. С одной стороны, рефлексивные структуры, существовавшие в религиозных традициях, образовательные учреждения религиозных организаций в ходе советской истории в значительной степени редуцируют или уничтожают. С другой стороны, исследования религиозной реальности показывают, что да, религиозные люди не любят рассуждать, плохо это делают, часто они существуют в достаточно фантастическом внутреннем мире, отделенном от реальности. И эти результаты, в свою очередь, получают соответствующую интерпретацию исследователей, которые усматривают в этом сущность религиозной жизни, а все проявления рациональности и критического мышления относят на счет либо так называемого «свободомыслия», либо на счет вынужденной «модернизации» религии. Первое при этом трактуется исключительно в антирелигиозном ключе, а второе рассматривается как симптом упадка религии.

При этом сами религиозные люди интериоризируют эту интерпретацию и предпочитают ограниченную нерефлексивную веру. Среди множества вариантов религиозной жизни они избирают именно тот, который им, с одной стороны, доступен, а с другой стороны, подсказан изучающей их наукой и связанной с нею антирелигиозной пропагандой.

Еще один характерный пример — чрезвычайно распространенное представление, согласно которому религиозные чувства «уводят человека от действительности», отвлекают от задач практической жизни. Если, скажем, религиозный человек говорит, что он испытывает чувство, которое называется «страх Божий», то это интерпретируется так, что он «боится Бога». Соответственно, все свои силы он употребляет на то, чтобы решить свои проблемы, которые у него возникают в отношении этого самого иллюзорного воображаемого бога, и тем самым, конечно, он оказывается отвлечен на это время «от жизни», силы его оказываются направлены не на строительство социализма, стремление к светлому будущему, работу по улучшению действительности, а на что-то совершенно иное. Если Бога положено любить больше, чем человека (а соотношение первой и второй заповеди интерпретируется именно так), то опять-таки, согласно данной интерпретации, вся любовь человека употребляется им на первое дело, а на второе уже ничего не остается. Я, конечно, примитивизирую эту схему. Именно в таком виде ее можно найти скорее в изданиях, предназначенных для массового читателя, вроде «Настольной книги атеиста». Однако, обращаясь и к более академическим текстам, мы обнаружим, что имели дело с довольно адекватной популяризацией концепций, принятых в научной среде. И, опять-таки, возникает значительное подозрение, что религиозное сознание эту схематику усваивает и зачастую действительно начинает работать так, как описано в созданных научными атеистами работах по структуре религиозного сознания.

Подводя итог, скажу следующее: мне представляется, что существует значительное количество форм и структур сознания, выработанных в рамках научного атеизма и интериоризованных верующими советской эпохи. Существовали обеспечивавшие эту интериоризацию определенные механизмы взаимодействия научных исследований, политических решений и религиозной жизни, благодаря которым результаты религиоведческих исследований, проводившихся в рамках научного атеизма, приобретали характер самоисполняющихся пророчеств. Эти формы, структуры и механизмы нуждаются в систематизации и анализе. Очень возможно, что они продолжают работать до сих пор, в значительной степени определяя как подходы религиоведов, так и жизнь религиозных людей.

Конечно, было бы неправильно сваливать на прошлое нашу ответственность за современное положение дел и состояние современных проблем религиозной жизни и ее исследований. Но именно принятие этой ответственности на себя заставляет искать их причины и истоки. Иметь какое-то представление о генезисе этих проблем, мне кажется, было бы весьма полезно.

Продолжение дальше.

Tags: Методология
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments