Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Жижек: "Только коммунизм может сберечь либеральную демократию"

Свежая статья Славоя Жижека.

Перевод - s357a за что ему особая благодарность!
Slavoj Zizek ABC Religion and Ethics 3 Oct 2011

1989 год маркирует не только поражение Коммунистического гос-социализма, но и поражение Западной социал-демократии.
Нигде трагедия сегодняшних левых не ощутима более, чем в их «принципиальной» защите социал-демократического социального государства: идея состоит в том что, в отсутствие реалистичного левого проекта всё, что левые могут поделать, это донимать власть требованиями расширения Социального Государства, хорошо понимая, что власть не будет способна это осуществить.

Это необходимое разочарование служит напоминанием фундаментальной слабости социал-демократических Левых и, таким образом, подталкивает людей к Новым Радикальным Революционным Левым.



Излишне говорить, что такая политика цинической «педагогики» обречена на неудачу, т.к. ведет борьбу в проигранной битве: в современной политико-идеологической комбинации отыгрывание импотенции Социального Государства становится Правым популизмом.

Чтобы уйти от такого реагирования левые будут обязаны предложить свой собственный позитивный проект за рамками Социал-Демократического Социального Государства.
Вот почему абсолютно неверно связывать наши надежды с сильным Национальным Государством, которое способно защитить достижения Социального Государства от транс-национальных образований наподобие Европейского Союза, которые по сегодняшней ситуации служат орудием мирового капитала, разрушающего то, что осталось от Социального государства. Отсюда лишь короткий шаг до «стратегического союза» с Правыми националистами, озабоченными размыванием национальной идентичности в транс-национальной Европе.
(Одним из безумных последствий такого положения является то, что некоторые Левые поддерживают Чешского либерально-консервативного президента Вацлава Клауса, стойкого евро-скептика: его жесткий анти-коммунизм и оппозиция «тоталитарному» Социальному Государству разоблачена как коварная стратегия, прикрывающая его анти-европейские взгляды).

Итак, где оказались сегодня Левые?
Ален Бадью замечательно охарактеризовал пост-социалистическую ситуацию, как «тревожную, в которой мы видим Зло, пляшущее на руинах Зла»: не стоит вопроса о ностальгии, Коммунистические режимы были «злом» - проблема в том, что на замену им пришло тоже «зло», хотя и иным образом.

Каким же образом?
Обращаясь к 1991, Бадью даёт более теоретическую формулу старой насмешке времен Реально-Существующего Социализма о различии демократического Запада и коммунистического Востока.
На Востоке публичное слово интеллектуалов было страстно ожидаемо и имело огромный резонанс, но им было запрещено говорить и писать свободно; тогда как на Западе они могли говорить и писать что желали, но их слово игнорировалось широкой публикой.
Бадью противопоставляет Запад и Восток с учетом различия расположения Закона, помещаемого между двумя экстремумами - Государства и Философии (мысли).
На Востоке философия утвердилась в своей важности, но как государственная философия, непосредственно подчиненная государству, и не была предписанием Закона: ссылку на философию утверждало Государство, как действующее непосредственно в интересах исторической Истины, и эта высшая Истина позволяла обойтись без Закона и его формальной свободы.
На Западе Государство не имеет опоры на высшую Истину Истории, но посредством демократических выборов гарантируется буквой Закона, и вследствие этого Государство как и общественность безразлично к Философии:
«Подчинение политики букве Закона в парламентских обществах… ведет к невозможности различения философа и софиста… Напротив, в бюрократических обществах невозможно отличить философа от функционера или полицейского. В предельном случае философия в целом есть ни что иное, как слово тирана».

В обоих случаях философия отвергает свою истину и автономию, поскольку «непременные оппоненты идентичности философии – софист и тиран, или даже журналист и полицейский – объявляют себя философами.»

Здесь, необходимо отметить, что Бадью никоим образом не выражает прямо и открыто предпочтения Государству Закона по отношению к полицейскому партийному Государству; он вводит иное ключевое различие:
«Ловушкой оборачивается попытка представить, как преимущество, рассмотрение объективной истории Государством, на деле это является субъективным политическим решением».

То, что он понимает под «субъективным политическим решением», является аутентичным коллективным подключением к Коммунистической позиции: такое подключение не «противостоит» парламентской демократии, просто оно происходит на радикально ином уровне – т.е. при этом политическое подключение не ограничивается сингулярным актом голосования, а предполагает гораздо более радикальную постоянную «преданность» Первопричине, упорную коллективную «работу любви».

Сегодня, когда демократический медовый месяц определенно завершен, такой урок является более актуальным, чем когда-либо: то, что Бадью положил в теоретическое основание, подтверждается ежедневным опытом большинства обычных людей: коллапс коммунистических режимов в 1989 не был Событием в смысле исторического перелома, дающего жизнь чему-то Новому в истории освобождения.
После этого мнимого перелома всё вернулось к своей капиталистической норме, так что у нас есть тот же самый переход от энтузиазма свободы к власти прибыли и эгоизма, описанного еще Марксом в его анализе Французской Революции.

Характерен здесь случай Вацлава Гавела: его последователи были шокированы узнав, что их высоко-этичный отец «живший по правде» позднее оказался замешан в сомнительном бизнесе с подозрительными компаниями по недвижимости, которые контролировали бывшие сотрудники коммунистической секретной полиции.

Также весьма наивно выглядел Timothy Garton Ash во время своего визита в Польшу в 2009 по случаю 20-летия падения Коммунизма: слепой к вульгарной серой реальности вокруг, он пытался убедить поляков, что они должны ощущать гордость от того, что они живут во всё еще славной стране Солидарности.

Господствующая идеология конечно хорошо сознает этот разрыв, и её ответом является «зрелость»: необходимо избавиться от утопических надежд, которые всегда ведут к тоталитаризму, и принять новую капиталистическую реальность.
Трагедия состоит в том, что некоторые Левые подписываются под этим суждением.


Ален Бадью отмечает три отдельных пути, приводящих революционные или радикально-освободительные движения к неудаче.

Первое, конечно, это прямое поражение: просто быть сокрушенным враждебными силами.

Второе, когда в самой победе присутствует поражение: победить противника (как минимум на время), перенимая его установку на Власть (целью является просто захват государственной власти, либо парламентско-демократическим путем или прямым отождествлением Партии с Государством).

Есть третий путь, венчающий два предыдущих, возможно наиболее аутентичный, но также и наиболее пугающий вид поражения: ведомый верным инстинктом, что всякая попытка консолидации революции в форме Государственной власти представляет предательство революции, но неспособна предложить социальной реальности действительно альтернативный социальный порядок, революционное движение вовлекается в отчаянную стратегию защиты своей чистоты через «ультра-левизну», прибегая к разрушающему террору.
Бадью точно определил последнюю версию как «жертвенный соблазн ничто».


«Один из великих маоистских лозунгов красных лет был «Отважиться на битву, отважиться на победу».
Но мы знаем, что если нелегко следовать этому лозунгу, если субъективность не так страшится борьбы как победы, то это от того, что борьба открывает себя простому поражению (атака не удалась), тогда как победа подставляет его под наиболее устрашающую форму поражения: осознание того что победа напрасна, что победа лишь подготовила возврат, реставрацию.
Такая революция ничуть ни что иное, как промежуток между двумя Государствами. Именно отсюда возникает «жертвенный соблазн ничто».
Наиболее грозный враг политики эмансипации – не репрессия установленного порядка, а внутреннее содержание нигилизма, и неограниченная жестокость, сопутствующая этому «ничто».


Бадью здесь выразительно говорит то, что прямо противоположно маоистскому «Отважиться на победу!» - следует бояться победы (взятия власти, установления новой социо-политической реальности), это следствие из урока двадцатого века: победа либо завершается в реставрации (возвращение к логике государственной власти) или поглощается зловещим циклом само-разрушающего очищения.

Вот почему Бадью предлагает заменить очищение изъятием: вместо «победы» (захвата власти) поддерживается дистанция в отношении государственной власти, создаются пространства, вычитаемые из Государства.
Но не представляет ли это разновидность разделения труда между радикальными и прагматичными Левыми?

Изымая себя из государственной политики, радикальные Левые ограничивают себя принятыми принципиальными позициями и атакуют Государство невыполнимыми требованиями, тогда как прагматичные Левые вступают в сговор с дьяволом в смысле допущения Петера Манделсона: «когда дело доходит до экономики, мы все тэтчеристы».

Не приходим ли мы таким образом к «невозможности» Коммунизма в смысле его неспособности стабилизироваться в новом порядке?

Даже Бадью представляет непреходящую «Идею Коммунизма» как нечто возвращающееся вновь и вновь, от Спартака и Томаса Мюнцера до Розы Люксембург и Маоистской культурной революции – иными словами, как то, что терпит провал снова и снова.

На слове «невозможно» следует остановится и поразмышлять.
Сегодня «невозможно» и «возможно» распределяются странным образом, одновременно взрываясь в чрезмерность.

С одной стороны, на территории свободы личности и научных технологий «невозможное» всё более и более «возможно» (или нам так говорят): «нет ничего невозможного».
Мы можем наслаждаться сексом во всех извращенных вариациях, целые архивы музыки, фильмов, ТВ сериалов доступны для скачивания.
Уже сейчас есть перспективы улучшения наших физических и ментальных способностей, манипулирования нашими базовыми свойствами через проникновение в геном, и вплоть до техно-гностических грез о достижении бессмертия через полную трансформацию нашей идентичности в программный продукт, который может переносится с одного устройства на другое…
С другой стороны, особенно в сфере социо-экономических отношений, наша эпоха ощущает себя как эра зрелости, когда с коллапсом Коммунистических государств человечество избавилось от древних тысячелетних грез и приняло ограничения реальности (а именно, капиталистической социо-экономической реальности) со всеми её «невозможностями».

Итак, сегодня мы уже не можем участвовать в масштабных коллективных действиях (которые неизбежно приводят к тоталитарному террору), а должны прочно держаться старого Социального Государства (что делает вас неконкурентными и ведет к экономическому кризису), изолировать себя от глобального рынка и т.д. и т.д.

Важно четко видеть здесь различие двух «невозможностей»: невозможность социального антагонизма и невозможность, на которой делает акцент господствующая идеологическая система.
«Невозможность» здесь вновь удваивается, маскируя сама себя: идеологическая функция второй невозможности направлено на затемнение первой.

Сегодня господствующая идеология пытается склонить нас к принятию «невозможности» радикального изменения, отмены капитализма, демократии без оков парламентской игры, чтобы сделать невидимым невозможное/реальное антагонизма, разрывающего капиталистические общества.

Это реальное невозможно в том смысле, что оно является невозможным существующего социального порядка – который, однако, никоим образом не подразумевает, что реальное/невозможное не может быть доступно непосредственно и радикально трансформируется в акте «безумия», изменяющего базовые «трансцендентальные» координаты социального поля, акте, который изменяет позицию «возможного» и т.о. ретроактивно производит свои собственные условия возможности.

Вот почему Коммунизм затрагивает Реальное: действовать как Коммунист означает вторгнуться в реальное базового антагонизма, лежащего в основании современного капитализма.
В аутентичном марксизме тотальность есть не идеальное, а критическое понятие – локализовать феномен в его тотальности не означает увидеть скрытую гармонию Единого, а напротив – включить в систему все её «симптомы», антагонизмы, несоответствия, как её общие составляющие.
В этом случае либерализм и фундаментализм образуют «целостность»: оппозиция либерализма и фундаментализма структурирована таким образом, что либерализм сам производит свою противоположность.
Итак, что там по поводу базовых ценностей либерализма: свободы, равенства, братства?
Парадокс в том, что либерализм сам недостаточно прочен для их сохранения перед лицом фундаменталистского напора.

Фундаментализм – это реакция (конечно, реакция фальшивая, сбивающая с толку) на реальный порок либерализма, вот почему он снова и снова либерализмом порождается.
Левый по отношению к самому себе, либерализм будет медленно подрывать себя – и единственное, что может спасти его стержень – это обновленные Левые.

В Западной и Восточной Европе есть признаки постепенной переформатирования политического пространства.
До недавнего времени на политическом горизонте доминировали две основные партии, которые охватывали весь массив избирателей: право – центристская партия (Христианские демократы или либеральные консерваторы) и лево-центристская партия (социалисты, социал-демократы), и небольшие партии, сориентированные на узкий электорат (зеленые, либералы и т.п.)

Теперь постепенно возникает одна партия, выступающая по сути за глобальный капитализм, обычно с относительной терпимостью к абортам, правам геев, к религиозным и этническим менеьшинствам; противостоит этой партии всё более усиливающаяся анти-иммигрантская популистская партия, которая на своих крайних флангах смыкается с радикально-расистскими нео-фашистскими группами.

В качестве примера – Польша: после исчезновения экс-коммунистов основными партиями стали – «анти-идеологическая» центристская либеральная партия премьер-министра Дональда Туска и консервативная Христианская партия братьев Качинских.

Сильвио Берлускони в Италии – доказательство того, что даже эта крайняя оппозиция не является непреодолимой: одна и та же партия, его Forza Italia, может быть одновременно партией глобального капитализма и интегрировать популистские анти-иммигрантские тенденции.

В деполитизированной сфере пост-идеологического администрирования единственный способ мобилизовать народ – это пробудить страх (перед иммигрантами, т.е. перед соседями).
По выражению Гашпара Тамаша мы вновь медленно приближаемся к ситуации, «нет никого между Царем и Лениным» - когда сложная ситуация может быть сведена к простому фундаментальному выбору: коммуна или коллектив, Социализм или Коммунизм.

Если выразиться в понятиях хорошо известных после 1968, чтобы сохранить своё принципиальное наследие, либерализм нуждается в братской помощи радикальных Левых.
Т.о. задача – сохранить верность тому, что Бадью называет вечной идеей Коммунизма: дух равноправия живет тысячи лет через революции и утопические мечты, радикальные движения от Спартака до Томаса Мюнцера и вплоть до некоторых религий (буддизм в отличие от индуизма, даосизм или легисты в отличие от конфуцианства и т.д.)

Задача состоит в том, чтобы избежать: поворота к радикальным социальным взрывам, которые завершатся поражением, будучи неспособны стабилизироваться в новом порядке; или же равенства, но смещенного за пределы социальной реальности (в буддизме мы все равны через нирвану).

И здесь проявляется оригинальность Западной мысли в своих трех исторических переломах: разрыв греческой философии с мифологическим мирозданием; разрыв христианства с языческим миром; разрыв современной демократии с традиционным авторитаризмом.
Во всех этих случаях дух равенства переносился – ограниченно, но тем не менее актуально, – в новый позитивный порядок.

Короче говоря, пари западной мысли состоит в том, что радикальная негативность (чьё первое и непосредственное проявление – эгалитаристский террор) не обречена повторяться во внезапном экстатическом взрыве, после которого всё возвращается к норме; напротив, радикальная негативность, подрывающая всякий традиционный иерархический порядок, способна артикулировать себя в новом позитивном порядке, где она приобретает стабильность новой формы жизни.

Это же есть смысл Святого Духа в христианстве: вера не только может быть выражена, но и воплощается в коллективе верующих.
Эта вера покоится на страхе, показанном словами Христа, что он принес меч, но не мир, что тот, кто не возненавидит отца своего и мать, не есть его истинный последователь – содержание этого страха есть отказ от всех традиционных иерархических общественных отношений, со ставкой на то, что иное возможное коллективное единение основывается на этом страхе, эгалитарное единение верующих, связанных агапэ, как политической любовью.

Другим примером такого эгалитаристского единения основанного на страхе является сама демократия.
Читаем определение демократии Клода Лефора: демократическая аксиома состоит в том, что место власти остается пустым, что нет никого, кто прямо квалифицируется на это место либо через традицию, либо харизму, или же по своим квалификационным и лидерским качествам.

Вот почему, до появления демократии на сцене, страх должен совершить своё дело, навсегда размыкая место власти и претендента, естественно предопределенного либо впрямую назначаемого: разрыв между местом и теми, кто его временно занимает, должен сохраняться любой ценой.

Но мы можем легко представить демократическую процедуру, поддерживающую такой разрыв за счет непременного момента случайности во всяком результате выборов: не выступая ограничивающим, факт того, что выборы не претендуют на отбор наиболее квалифицированной персоны, является защитой от тоталитарного соблазна, - вот почему, как это было ясно уже древним грекам, наиболее демократичный по форме выбор правителя осуществляется большинством.

Иными словами, как показал Лефорт, достижением демократии является инверсия того, что при традиционной авторитарной власти есть момент величайшего кризиса - а именно смена одного властителя другим, когда на мгновение «трон пустеет», что вызывает панику в самом средоточии властной силы: демократические же выборы являются моментом такого перехода через нулевую точку, когда совокупная сеть социальных связей разлагается в чисто количественную множественность индивидуальностей, чьи голоса механически подсчитываются.

Момент ужаса, распада всех иерархических связей, соответственно переустанавливается и трансформируется в основание нового стабильного политического порядка.
Таким образом, Гегель возможно ошибался опасаясь прямого универсального демократического голосования (см. его нервное неприятие английской избирательной реформы в 1831): это как раз та демократия, которая совершает магический трюк преобразования негативности (само-разрушающей абсолютной свободы, которая совпадает с властью террора) в стабильный новый политический порядок: демократию.

Однажды мы уже назвали это Коммунизмом.
Почему же его ре-активацию столь непросто представить сегодня?

Дело в том, что мы живем в эпоху натурализации: политические решения по преимуществу представляются как обеспечивающие чисто экономические потребности. Например, когда применяются жесткие меры, нам неустанно повторяют, что это просто необходимо делать.
В мае 2010 и опять в июне 2011 масштабные демонстрации потрясли Грецию после объявления правительства о жестких мерах, которые оно вынуждено применить, чтобы выполнить условия Европейского Союза для выделения помощи во избежание финансового коллапса.

Часто слышно, что действительный сигнал греческого кризиса состоит в том, что не только Евро, но и весь проект объединенной Европы мертв.
Но прежде чем поддержать это общее утверждение, необходимо произвести с ним ленинский разворот: Европа умерла, хорошо, но – какая Европа?
Ответ следующий: пост-политическая Европа, встроенная в глобальный рынок, Европа, которую неоднократно отклоняли на референдумах, брюссельская технократико -экспертная Европа.
Европа, которая представляется как холодный европейский разум противостоящий греческой страсти и упадку, как математика против патетики.

Однако, пространство утопии, как это представляется, пока открыто для иной Европы, ре-политизированной, построенной на совместном освободительном проекте, Европы, родившей древнегреческую демократию, Французскую и Октябрьскую революции.

Поэтому необходимо избежать соблазна отзываться на продолжающийся финансовый кризис  отступлением назад, к суверенным национальным государствам, легкой добыче свободно циркулирующего международного капитала, который играючи столкнет их друг с другом.

Как никогда, ответ на каждый кризис должен быть в большей степени интернационалистский и универсалистский, чем универсализм глобального капитала. Идея защиты глобального капитала во имя защиты отдельных этнических идентичностей является более самоубийственной, чем когда бы то ни было, с идеей призрака северо-корейского чучхе, маячащего на заднем плане.
Tags: Жижек, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 7 comments