2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Categories:

РЕЦЕНЗИЯ НА КНИГУ УМБЕРТО ЭКО "КАНТ И УТКОНОС". Окончание.

III.

Если в книге Эко и есть центральная тем, то это проблема универсалий, или же отношение конкретных вещей и общих категорий. Эко вводит здесь тему через случаи, где мы натыкаемся на вещи, которая ставят в сложное положение предыдущие классификации. Когда Марко Поло прибыл на Яву, он увидел носорога, которого посчитал низкорослым единорогом. Когда испанская кавалерия прибыла в Новый Свет, подданные Монтесумы не могли понять, что они видят, и является ли виденное одним животным или двумя.

Кант никогда не видел утконоса, и мог только слышать о нем в конце жизни. Но Эко поднимает вопрос о том, как бы Кант реагировал на бестию, которая не умещается в знакомые биологические категории. Я не совсем понимаю, почему этот вопрос представляется интересным. Подобно другим, Кант столкнулся бы с проблемой подгонки своего научного наследия к новому опыту. Неясно, дала ли его критическая философия определенное понимание этого процесса, или подсказала ли она ему резоны для оформления этой подгонки. На самом деле, как допускает Эко, вопрос является спекулятивным, потому что Кант почти ничего не говорил о повседневных, малого масштаба эмпирических концепциях, таких как "собака" или "стул" (или "утконос"). Он более счастлив с высокими абстрактными концепциями, таким как субстанция и время, или пространство и причинность, а ведь даже утконос есть существо во времени, занимающее пространство, твердый объект, подверженный гравитации.

И тем не менее, Эко желает привязать Канта к утконосу. Поэтому он отправляет нас к той главеКритики чистого разума, в которой Кант говорит о способах применения концепций к опыту. Даже здесь неясно, говорит ли Кант о повседневных эмпиристских концепциях. Эта глава называется "Схематизм чистых концепций понимания", что противоречит этому предположению, так как чистые концепции понимания являются большими абстрактными категориями. В любом случае, глава была известна как настоящее препятствие на пути к пониманию даже во времена Канта. Якоби называет ее "наиболее восхитительной и наиболее таинственной из всех непостижимых тайн и мистерий". Многие современные комментаторы вообще отбрасывают ее в сторону. Они полагают, что Кант поставил перед собой такой вопрос, на который нет ответа, типа "каково правило применения правил к опыту?" или "Каков рецепт для использования этого рецепта?". Суть упреков состоит в том, что не может быть правила для применения правил в общем. Любой ответ будет регрессивным, приводя к другому правилу или другому рецепту, относительно которых можно задать тот же самый вопрос.

Эта мораль часто приписывается Виттгенштейну, который и в самом деле был адептом обнаружения скрытого регресса в различных представлениях объяснения. Например, мы склонны чувствовать, что спонтанные суждения должны быть объяснены наличием, в глазах нашего ума, диаграмм или матриц или маленьких картин, которые говорят нам о том, на что мы смотрим. Поэтому если мне говорят взять красный цветок, мы вероятно делаем это, вызывая в воображении красную картину, и затем выбирая цветок, который имеет достаточное сходство с картиной. Виттгенштейнский комментарий к этому в Голубой Книге убийственен - одно из наилучших кратких опровержений в философии:

Но это не единственный способ поиска и не обычный путь. Мы идем, глядя вокруг нас, к цветку и выбираем его, не сравнивая его ни с чем. Для того, чтобы убедиться, что процесс выполнения приказа может быть именно таким, рассмотрим приказ "вообрази красное пятно". У вас нет желания полагать в этом случае, что перед выполнением приказа вы должны вообразить красное пятно, которое могло бы служить образцом для красного пятна, которое вам было приказано вообразить.

Виттгенштейн указывает, что должен быть положен конец конструированию интерпретаций слов (диаграмм или образов). Должна быть поставлена точка, после которой мы должны идти вперед и делать то, что нам говорят, не консультируясь ни с какими ментальными диаграммами или словами вообще.

И все же это как раз то, что отмечает сам Кант непосредственно до знаменитой главы о схематизме. Так что благожелательность требует от нас, чтобы мы нашли в действиях Канта нечто большее, чем совершение ошибок, против которых он сам предупреждает. Самое лучшее предположение, полагаю я, состоит в том, что он серьезно относится к своему собственному предупреждению, когда говорит об "искусстве сокрытия в глубинах души, чьи подлинные виды активности природа вряд ли позволяет нам открыть, или даже показать нашему взору". Это искусство есть искусство суждения, и разум, который скрыт в глубинах души, это тот самый разум, который не может быть сведен к набору правил, рецептов или критериев. Не может быть он сведен к представлению разуму, как это имеет место с картиной или даже словом, по причинам, изложенным Виттгенштейном. Даже когда картины, диаграммы и слова проплывают перед взором нашего ума, суждения появляются только тогда, когда мы берем их правильно. Суждения тогда требуют чего-то спонтанного, находящегося вне разума; но это "что-то" есть предварительное условие любого приложения разума.

Все это может показаться очень таинственным. Мы не очень-то довольны понятием искусства, сокрытого в глубинах души. Но здесь мы сталкиваемся с некоторым основанием, несознательным использованием привычек и обычаев, которые идут в ход при обычном освоении мира. Когда приходит очередь к осознанию вещей, мы просто делаем это. Ни здравый смысл, ни философское размышление не говорят нам большего. Может быть дальнейшая наука о функционировании мозга позволит нам объяснить это, и конечно, существует масса данных о том, что случается при нарушении этих функций; но Эко явным образом говорит нам, что не собирается делать никакого вклада в эту науку.

Что же тогда делает Эко? Он пространно говорит об общем и частном, о природе символизации, но никоим образом не ясно, что Эко понял виттгенштейновскую точку зрения или же кантовскую точку зрения. Он постоянно возвращается к идее приложения диаграммы, или картинки, или схемы, как если бы они были существенными, но таинственными элементами в объяснении процесса суждения. Вероятно, семиотика представляет собой этакое приглашение к этой идее. Семиотика есть изучение того, что случается, когда одна вещь предстает как знак другой вещи. Предположение о том, что это и есть фундаментальный мыслительный процесс, есть тогда предположение, что мыслительный процесс сводится к сравнению одной вещи с другой. Но это как раз то, чему противились и Кант, и Виттгенштейн.

IV.

Трудно сказать, что тут собственно происходит, и столь же трудно сказать, обращается ли Эко к мистериям или же он творит их. И это, однако, не все. Вероятно, не очень осмотрительно Эко обращается, храбро и самонадеянно, к относительно ясным проблемам современной философии. И здесь возможен более определенный вердикт относительно его философии.

Видные интеллектуалы в области литературы часто оперируют технической терминологией математической логики или философии языка. Один мой друг слышал как-то разговор в Кембридже по поводу дела Деррида, предложение о присуждении которому почетной степени вызвало серьезное сопротивление джентльменов. Журналист, освещающий возникший скандал, спросил Видного Интеллектуала в Литературе, в чем заключается важность Деррида. "Ну", сказал тот со снисходительной наглостью, "Гедель показал, что любая теория противоречива, если у нее нет поддержки извне, а Деррида показал, что нет этого извне".

Здесь есть по крайней мере три примечательные вещи. Во-первых, того, что якобы сделал Гедель, вообще не может быть, поскольку существует весьма много непротиворечивых теорий. Во-вторых, Гедель на самом деле не доказал этого, и не пытался доказать. В-третьих, не имеет смысла говорить, что противоречивая теория могла бы стать непротиворечивой, будучи "поддержанной извне", что бы это ни значило. (Противоречивость есть вещь упорная; вы можете избавиться от нее не добавлением, а лишь отниманием). Так что Деррида якобы сделал, так же невозможно, как и невозможно то, что якобы сделал Гедель.

Такие ошибки приводят к провалу на экзамене по философии или логике на первом курсе. Однако это обстоятельство не производит особого впечатления в мире Видных Интеллектуалов в Литературе. В их мире простое упоминание Геделя, подобно типичному заклинанию типа "иерархий" и "метаязыков", создает впечатление чего-то страшно глубокого и страшно научного. Это придает Видному Интеллектуалу в Литературе лестный образ человека, которому по плечу самые трудные и глубокие проблемы, образ импрессарио страшно трудных вещей. Я полагаю, что журналист упал в обморок.

Эко не состоит в лиге представленных мною Видных Интеллектуалов в Литературе. Он взял на себя труд прочитать значительное число работ в области современной философии языка. Он проявляет знакомство с Куайном, Патнэмом, Дэвидсоном и Крипке. Вероятно, англо-американская традиция должна быть благодарна ему за это, так как немногие фигуры в континентальной Европе берут на себя этот труд. Эко также делает интересные замечания по поводу реальных проблем в некоторых разделах англо-американской традиции, особенно, проблем пустых терминов и выдуманных персонажей. И все же Эко имеет тревожащую тенденцию все время сходить с рельсов. Я заранее приношу свои извинения за некоторые детали, нужные мне в доказательство моей правоты, но это только потому, что сам Эко разбрасывает технические детали по ходу изложения перед своими читателями.

Хорошим примером является использование Эко понятия "твердого десигнатора". Этот технический термин был введен Солом Крипке. Он описывает свойство, принадлежащее именам и индексикальным выражениям ("этот", "я", "здесь") в естественном языке; и это свойство отличает эти выражения от других указывающих выражений, особенно дескрипций ("первая собака, рожденная в море", "родной город Канта"). Короче, "твердость" тут означает, что при использовании имени даже при разговоре о странных возможностях вы все еще говорите так, как будто это имя действительно указывает объект. Поэтому если я говорю, "Если бы политические границы были слегка другими, население Кенигсберга говорило бы на латышском языке", я все еще говорю о том же самом городе Кенигсберге. Но если я говорю, "Если бы его родители переехали на юг, родным городом Канта был бы Берлин", дескрипция "родной город Канта" вряд ли говорит о Кенигсберге. Потому что я не хочу сказать, что если бы родители Канта переехали на юг, Кенигсберг стал бы Берлином. Я говорю, что Берлин мог бы быть тем городом, в котором Кант мог бы родиться и вырасти. Именно это имеется в виду, когда говорят, что дескрипции не являются твердыми десигнаторами, каковыми являются собственные имена.

Эко много говорит о твердых десигнаторах. К несчастью, он описывает их весьма расплывчато; с его точки зрения твердый десигнатор указывает на одну и ту же вещь "во всех возможных мирах", и затем неправильно использует это описание, поскольку при этом нет возможности того, что одно и то же имя указывает на различные вещи. Это неверное понимание, против которого явным образом возражал Крипке. При таком непонимании, конечно, идея твердого десигнатора будет совсем скандальной, так как всегда возможно взять термин и использовать его различным образом. Люди дают своим собакам клички "Аристотель" или "Тосканини". Довольно странно полагать, как это делает Эко, что Крипке и его сторонники не заметили, что индексальные выражения типа "этот" могут указывать на разные вещи в разных контекстах. Это было бы похоже на ситуацию, когда, указывая на цветок, и говоря "Это роза", вы не могли бы сказать, указывая на другой цветок "Это орхидея".

Такая грубая ошибка приводит Эко к предположению, что твердая десигнация "независима от всего знания или намерения или веры говорящего". Это ведет его к натянутой спекуляции об указании термина, фиксированного Божественным Умом или Бесконечным Умом, как если бы Бог закрепил связь между именами и вещами. Это приводит Эко также к неправильному пониманию другого знаменательного эпизода в современной философии языка. Философ Хилари Патнэм однажды предложил мысленный эксперимент с "близнецом Земли", в которой воображается точно такая же Земля, как и наша, кроме того, что вода на ней имеет другой химический состав, скажем XYZ. Согласно Патнэму мы можем вообразить, что человек на близнеце Земли говорит о "воде". Эко интерпретирует Патнэма так: человек указывает тем самым на близнеце Земли на H2O, потому что Эко предполагает, что именно это имеется в виду под твердым десигнатором. Но Патнэм говорит совершенно противоположное, а именно то, что при этом указывалась бы не вода, но состав, который будет напоминать воду, XYZ, которая не есть вода, а субститьют. Эко виновен не только в этой ошибке, но и в другой: он даже упрекает Патнэма в противоречивости, забыв свое раннее противодействие идее о том, что указание фиксировано магией, чем-то вроде Божественного Ума вне нас.

В другом месте Эко говорит нечто неудобоваримое по поводу одной из самых знаменитых статей в современной философии - "Две догмы эмпиризма" Куайна 1951 года. В этой статье Куайн атаковал всю позитивистскую программу, основанную на двух догмах. Позднее, в 1973 году, в почти такой же знаменитой статье "Об идее концептуальной схемы" Дональд Дэвидсон провозгласил, что даже очищенный эмпиризм, освобожденный от двух догм, все еще зависит от третьей догмы. Эко представляется как человек, знающий все эти вещи. "Я осознаю", пишет он, "что третьей догмой эмпиризма, о которой говорит Дэвидсон, является утверждение о существовании предложений наблюдения, независимых от общей системы предложений".

Проблема состоит в том, что это не так. Это вторая догма эмпиризма, провозглашенная Куайном, называемая редукционизмом, и отношение к ней Куайна выражается тем, что "наши утверждения о внешнем мире предстают перед трибуналом чувственного опыта не индивидуально, а только как единое целое". А третья догма эмпиризма Дэвидсона состоит в предположении, что существует дуализм "схемы и содержания" - различие между миром, который ждет того, чтобы его организовали, и концептуальной схемой, которая его организовывает. И, подобно Крипке, Дэвидсон явно настаивает на различии его догмы от двух остальных.

Всякий может поскользнуться, но я подозреваю, что Эко не выработал правильного отношения к третьей догме Дэвидсона, потому что он сам опирается на нее в существенной степени. Он постоянно спекулирует по поводу того, как ум использует категории, схемы, когнитивные типы, язык и вывод для организации и установления порядка в не дифференцируемом "континууме". А может быть, семиотика поощряет способность к неправильному пониманию. Есть и другие примеры: я хотел бы добавить сюда кошмарную попытку Эко объяснить идеи польского логика Альфреда Тарского, но это явно не для семейного чтения.

V.

Имеет ли все это значение? Всякому, кто знает кое-что о Крипке, Патнэме, Куайне или Дэвидсоне, все это кажется последним звонком, бросающим тень сомнения на все остальное. Но Эко отмахивается от деталей, и публика, к которой он обращается, не мудрее его в этом отношении. С более широкой точки зрения, можно подумать, что не так уж важно, что Видные Литературные Интеллектуалы тот тут, то там сбиваются с пути. Если все, что вы хотите делать с палочкой, состоит в том, чтобы повертеть ее, то неважно, что вы держитесь не за тот конец.

Как бы то ни было, игривость Эко определенно может быть оправдана. Очень трудно критику стать на чью-либо сторону, а публике трудно допустить, что в работе, которой она восхищается, есть какие-то недостатки. Вы не можете эффективно критиковать Алису на том основании, что она не имеет смысла, потому что именно в этом и состоит ее шарм. В случае Эко, однако, ляпсусы не являются частью шарма. Он говорит так, что их надо как будто принимать серьезно, как вклад в науку, скромное хранилище ценной человеческой мысли. Так они и воспринимаются многими читателями, не исключая самого автора.

Проблема тут не поверхностном, пародийном стиле постмодернизма, берущего все наскоком, и которому нечего сказать по фундаментальным проблемам. Но с Эко тут общие корни. В знаменитой рецензии в философском журнале "Майнд" в 1961 году П. Медавар говорил о злоупотреблении биологией и эволюционной теорией в "Феномене человека" Тейяра де Шардена. Медавар спрашивал, как вся эта штука воспринимается публикой. Он отчетливо идентифицировал состояние ума, которое требует восхищения, таким образом: "Это действительно за пределами моих бедных мозгов, и не показывает ли это, насколько важной и фундаментальной должна быть проблема?". Это явление представляет собой интеллектуальную версию пассивно-агрессивного синдрома в психологии - что-то вроде проявления гордости при собственном унижении. Новичок должен доверять мастеру все больше, по мере того, как мастер все больше унижает его; а доверие к мастеру является допуском новичка в число избранных.

Я делаю сравнение с новичком по той причине, что пока мы не поймем этого, мы будем приходить в ярость от невежливости, которую демонстрирует Эко в своей книге по отношению к читателю. Он не дает переводов на другие языки, и им свободно по ходу книги используется латынь. Его книга обращена к общей публике, и не представляет собой специализированной монографии. И все же в ней предполагается, что читатель знаком с такими вещами как философская терминология Пирса - нечто такое, что вряд ли кто может понять. Книга также предполагает знакомство с трудными и техническими разделами логики, а также философии языка. Эко также делает неперевариваемое число ссылок на собственные работы, и ведет непрерывную перестрелку со своими сотоварищами-семиотиками. Весьма мало читателей не почувствует себя коварно униженными.

И мы можем видеть, что унижение спланировано, подобно подшучиванию над новичками в братстве. Читатели такой книги должны быть рады собственным затруднениям с ее пониманием. Однако в то же самое время публика не должна думать, что это простое чтиво. Такая публика не тождственна публике Алисы, которые наслаждаются собственными затруднениями просто потому, что наслаждаются ощущением границ обычной логики и обычного хода событий. Перед читателями Алисы открываются перспективы, в то время как перед читателями Эко (или Тейяра) тупик. Эти книги не могут зставить мыслить, и напротив, они доставляют удовольствие спящему разуму, и находят комфорт в существовании тайн.

Важно понять, что неудача тут никак не связана с приверженностью той или иной философской школе. Ведь Эко восхитительно эклектичен. Не имеет это ничего общего с правом интеллектуала имитировать ученого, заимствуя у него технические термины и трудные словари. Умственное удушье, которое я описал, не причиняется трудными словарями. И все же Эко оставляет нас после чтения некоторых строк разочарованными и даже сердитыми, потому что нет ясности относительно того, обсуждает ли он реальную проблему, или же что собственно он хочет сказать о ней. Неудача, я полагаю, заключается в определенном виде литературно-философского чванства, обскурантистского незнания, благодушии, которое стирает различие между истинным мастерством техники и обманной ее имитацией.

Когда я заканчивал чтение книги Эко, передо мной стоял образ из комикса, персонаж которого бежит по краю пропасти и не глядит вниз. Он может бежать, пока не глядит вниз. Умберто Эко никогда не глядит вниз. И если он отказывается замечать обрыв, вероятно он прав, полагая, что его читающая публика тоже не замечает обрыва. В этом, подобно утконосу, он приспособился к конкретному окружению - в этом случае, к интеллектуальному окружению. Но то, что он произвел, должно сильно обеспокоить нас относительно этого вездесущего окружения.

пер. В.В. Целищева

Tags: Исторические хроники, Кант, Методология
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments