Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Что такое республиканская традиция? Продолжение

Олег Хархордин (фото Н. Четвериковой)

Спрашивается, это знакомые патриотические призывы к гибели за родину? И поэтому это то, что в современных эгоистических обществах рассматривается как возвышенный, и потому достаточно слабый аргумент? Не совсем так. Как показала Ханна Арендт в своих трудах в ХХ в., эта и подобные ей фразы исходят из очень простого и рационального интереса античной политической – в данном случае, римской – жизни. Когда римляне – во многом приземленные собственники, воины, законотворцы – приземляют возвышенную греческую философскую мысль на свою почву, то они не придумывают ничего того, что не может мотивировать эгоистичного индивида. Эта фраза – не только знакомое воззвание положить свою жизнь ”за други своя”, или pro patria mori. Но это также и утверждение, что определенные типы индивидуальных достижений возможны только в рамках строго определенных единиц действия. Например, осмысленные претензии на бессмертие возможны только в рамках действия на определенных аренах.

Сейчас, естественно, наиболее значимое для нас общение происходит в рамках семьи или круга друзей. Переписка, разговоры и то, что происходит в рамках данных групп, определяет горизонт экзистенциального значения для вас, т.е., вы опираетесь на факты из именно этих сфер, когда конструируете наиболее важные для вашей жизни смыслы. Для республиканца римского времени или для граждан классических республик Возрождения и раннего Нового времени – это не так. Семья и друзья безусловно важны, но есть только один вид сообщества, способный порождать истории, которые фиксируют дела наиболее отличившихся людей. Это – res publica. Другие уровни сообщества просто неспособны это делать. Отсюда и вытекает это заявление Цицерона: человек готов сложить голову только в рамках той арены, которая способна это оценить.

Тут надо подчеркнуть различие между современностью и античностью еще раз. Сейчас, когда тебе 25 лет, естественно, ты не думаешь о том, что будет после тебя. Но чем ближе к 45 или 65 годам, тем чаще возникает вопрос: «А что останется после тебя в вечности?» В античное время, как показывает Ханна Арендт, людей заботит не вечность – эту заботу принесло христианство – а другая вещь: бессмертие, которое обычно доступно только богам. Смертным оно было недоступно по определению, но был единственный вид арены, где можно было сделать что-то, что приближало греков и римлян к богам, к бессмертию. И это была именно республиканская арена. Потому что именно там, только на этом уровне, производились истории, которые могли остаться после тебя на некоторое время, а, может, даже в веках.

Все, кто занимался историей политической мысли, читал Фукидида и знаменитую надгробную речь Перикла. Это речь дает модель, с помощью которой грек приближал себя к бессмертию. Некоторые виды действий могут дать историю значимой жизни, которая останется в веках. В советском варианте того же феномена – и потому несколько смехотворно - вам точно знаком сюжет под названием «Жизнь замечательных людей». В православном варианте, естественно – это агиография, жизнеописания святых. Эти типы литературы регистрируют особые виды дел в соревновании за святость (деяния) или в соревновании за особые светские достижения (превзойти других!), которые задают ориентиры и горизонт общего значения. Это – арены признания, которые дают заметить жизнь, которая потому и называется “замечательной”. В античности человек, который отказывается от подобных арен признания, не идет на агору и сидит дома, по-гречески назывался ιδιώτης – ведь он находится только у себя (« тон идион», ιδιών), в частной жизни. Производное слово в современном языке – идиот. Пропустить реалистичную возможность приблизиться к богам – идиотизм.

Конечно, рассматривать сейчас по-цицероновски разные виды сообщества, пытаясь определить, какому из них свойственна обоснованная претензия на создание значимых и замечательных историй жизни – которые станут ориентиром для жизни других – достаточно сложное дело. Конечно, стандартный призыв «погибнуть за Родину» привычно воспроизводится как учебниками, так и прессой – и это часто делает разговоры о значимой жизни в рамках сообществ другого уровня смехотворными. Можно говорить о меньших единицах действия, в рамках которых люди пытаются создать что-то значимое, но все равно – не глупо ли погибнуть за собственный двор, защищая его от уплотнительной застройки, или ложась под чей-то хамский джип, сминающий установленные ТСЖ  заборчики вокруг газонов и клумб или паркующийся на детской площадке? Трудно представить себе ситуацию, когда истории подобного уровня смогут стать сравнимы с – смешно сказать! – с надгробной орацией Перикла.

Хотя во Франции это иногда работает. Когда Жозе Бове поджигает первый Макдональдс, он создает некоторую модель антиглобалистского действия, которая в дальнейшем является ориентиром для всех тех, кто пытается что-то подобное сделать. Т.е. иногда действие даже на уровне сообщества малого масштаба, если потом оно вписывается в более широкую арену значимости, может иметь значимые последствия.

Когда Арендт описывает такие виды действия, она подчеркивает две характеристики. Первое: такой вид коллективного действия – который порождает истории значимой жизни и задает ориентиры для дальнейшей игры – автоматически порождает некий смысл всего происходящего для участвующих. Тут не встает обычного вопроса одиночек типа Камю или Сартра, детально рассматривающих хитросплетения своих индивидуальных переживаний: «Каков смысл всего этого?» Проблема бессмысленности жизни – глубокое усмотрение экзистенциальной философии – это следствие разрушения арен, устроенных по принципу res publica. Те, кто живут в рамках таких арен, записывающих и признающих примеры значимой жизни, порождают этот смысл автоматически, сами того не замечая.

Второе, о чем говорит Арендт – это что именно жизнь в рамках таких арен и может рассматривается как политика в первоначальном смысле слова, как аутентичная политическая жизнь. Политика – это не вымазывание оппонента грязью во время предвыборной кампании, и не борьба пауков в банке за дележку национального бюджета после нее. Это – не соревнование заказных статей в прессе и не борьба за передел собственности. Политика рассматривается здесь, прежде всего, по импликациям того слова, от которого произошел сам термин, т.е. по модели «полиса». А полис противостоит “ойкосу”, от которого позже произошло слово “экономика”: все хозяйственное надо оставить за пределами полиса. На агору шли, оставив хозяйственные нужды дома, “у себя”. Поэтому интерпретация политики как домо-хозяйства, как проблемы выбора хозяина внутри “нашего дома России” – это следствие нашего забывания того, что внутри полиса нет хозяина, которому должны повиноваться все другие. Да, есть на время избранные или выдвинутые начальники, но они – как подсказывают само слово – начинают, а не приказывают или заставляют. Случится или нет, что другие – равные им граждане – подхватят их начинание, еще вопрос. Если да, то, возможно, и будет написана история уникальной жизни человека, который начал что-то действительно новое. Если нет, то это не страшно. Это всего лишь обычное свойство аутентичной политики, где то, что начинаешь, чаще всего не можешь контролировать – так как ты не хозяин для других, равных тебе, и тебе нужно их согласие и поддержка, чтобы начинание привело к чему-либо. Но это совсем иное понимание политики, чем господствующее сейчас.

Четвертый элемент республиканской традиции, когда мы заканчиваем то, что может показаться идеалистическими размышлениями о необходимости признания значимой жизни, и переходим к конкретным практическим механизмам – это обсуждение проблемы участия. Обычно, когда утверждают, что классические республиканские механизмы сейчас невозможны, говорят: «Ну, хорошо, на вечевую площадь можно было собрать Новгород. В Дворце дожей в Венеции можно было посадить 2,5 тыс. патрициев, которые имели право занимать основные должности республики. Но как же вы соберете современную нацию на одной площади?».

Ответ на это заключается примерно в следующем. Как показал в своей книге Бернар Манен – она вышла на английском языке в 1997 г., а на русский язык мы ее только что перевели – основное заблуждение по поводу устройства классических республик связано с тем, что все считают, что там главным было собраться вместе. В России подобное мнение идет от Карамзина, который не знал, что было в Новгороде на самом деле, и поэтому писал, что кто на вече громче кричал, тот и проталкивал свою точку зрения. Это миф, придуманный монархистом для монархистов с монархистскими целями. Дело в том, что если посмотреть на то, как институционально реализовывалась республиканская свобода, то очевидно, что это совсем не про то, что все должны стоять на одной площади и вместе что-то обсуждать. Прежде всего, в классических республиках свобода связана с частой ротацией на основных должностях исполнительной и судебной власти. Во времена, предшествующие Макиавелли, в Сеньории, т.е. в основном органе власти Флоренции, на девяти высших должностях срок ротации составлял два месяца. Люди сидели во власти два месяца, потому что всем было ясно, какие соблазны заключает в себе обладание этим постом дольше.

Республиканское участие заключается не в том, что все стоят вместе и кричат, а в том, что все имеют одинаковый шанс попасть на основные республиканские должности, прежде всего, с помощью жребия и при помощи сложных механизмов, которые назывались «номинациями» или “сортициями”. В Венеции, например, вы берете несколько тысяч людей, имена которых входят в золотую книгу сертифицированных патрициев, т.е. людей, которым дано право управлять республикой. Например, вы хотите заполнить людьми комиссию в составе 9 человек по регулированию какой-либо области жизни. Вы, соответственно, путем первоначальных номинаций выбираете людей, которые будут мудро определять и сортировать кандидатов на эти должности. Вы выбираете 25 человек, потом с помощью жребия отсеиваете около половины, и из 25 остается 12. Эти 12 выдвигают 48 кандидатов, которые, с их точки зрения, могут исполнять обязанности в новом составе комиссии. Из 48 с помощью жребия вытягивается 10 человек. Если оказывается, что эти десять человек недостаточно адекватны для исполнения нужных должностей или только что их занимали, неподходящие отсеиваются, и патриции предлагают еще 30. Из этих 30 с лишним человек опять же жребием определяется 7. И так несколько ступеней, пока все фракционные влияния не стираются в результате формирования этой группы. В результате все несколько тысяч полноправных граждан имеют равные шансы оказаться на этой позиции власти, если, конечно, они этого хотят.

Жребий – основной механизм для определения большинства позиций в исполнительной и судебной власти в Афинах. Те, кто читал историю Афин, это знают. Те, кто читают пересказ основных событий афинской истории в учебниках, это забывают и думают, что выборы – это самое главное. Но почитаем внимательно тех, кто сооружал современные механизмы представительной демократии. Современные, не классические, республики – например, Франция или Америка – характеризуются прежде всего представительными институтами, и авторы этих институтов – например, Мэдисон в США или аббат Сийес во Франции – четко знали, что они делали, когда рекомендовали вводить выборы. Они знали, что они рекомендуют антидемократическую политику. Они же читали Руссо и Монтескье. Мэдисон знает, что только жребий уравнивает всех в шансах, и говорит: «Механизм, который я ввожу, – против жребия, значит, он антидемократичен». Но нам в наших условиях – США после скидывания британского владычества – нужно то, что я бы назвал electivearistocracy, выборная аристократия. Почему? Потому что теперь, когда все люди претендуют на участие в политике, толпа подвержена страстям и может принять неправильное решение. Поэтому нам нужна говорильня – нам нужен “парламент”, где все будут parler – где обсуждаются и взвешиваются все «за» и «против», и таким образом облагораживаются решения, которые без этого могли бы быть приняты под влиянием страстей. В парламенте будут обсуждены лучшие решения, которые мы потом и утвердим. Ясно, что это аристократический механизм, но это лучше, чем сейчас опираться на эту кошмарную демократию.

Борис Долгин: Только на прошлой лекции Сергей Рыженков говорил о том, что всеобщность выборов и пр. является уже настолько универсальной характеристикой, что можно уже даже не обсуждать применимость ее, значимость для определения демократии. Я ему сказал, что сейчас многие теоретики начинают снова говорить о как раз не всеобщем, об аристократическом. И вот иллюстрация.

Хархордин: Я просто пошлю сейчас по рядам экземпляры книги, которая показывает всю генеалогию развития выборов: почему они стали казаться нам неизбежными, и почему до конца XVIII в. они рассматривались, как аристократический, а не демократический механизм. Это книга Бернара Манена, только что выпущенная Европейским университетом, в магазинах она будет в декабре-январе.

Второй аргумент авторов, которые говорили, что классическое республиканские механизмы не адекватны Новому времени, был тоже совершенно не связан с карамзинским мифом о необходимости всех собирать на одной площади. Этот аргумент основывался на утверждении, что нам теперь нужны профессиональные политики. Ведь одно дело управлять Венецией – этим мог заниматься любой из 2,5 тыс. опытных патрициев, собиравшихся на заседания Consilio Maggiore: они могли занять почти любую должность, потому что она требовала обычных для образованного патриция знаний. Другое дело – посадить на должность директора ЖКХ определенного города человека, который ничего не знает про трубы. Это, как кажется, заранее похоронит осмысленное функционирование данной должности. Когда политика начинает рассматриваться прежде всего как распоряжение экономикой – и это не арендтовская модель, это не полис – то становится ясно, что для качественного управления определенной профессиональной деятельностью нужны профессионалы. Как раз для того, чтобы обеспечить доступ профессионалов в политику, понимаемую как управление домом или предприятием, и вводится модель поиска лучших, которых избирают.

Таким образом, в республиканской традиции практиковался третий тип равенства, о котором мы забыли. Первый тип равенства всем известен – это равенство изначальных условий, либеральное равенство: мы все участвуем в одной гонке, и нам должны быть обеспечены равные условия перед забегом. Второй тип равенства, который утверждался почти в течение всего ХХ в. в нашей стране – это равенство результатов, социалистическое равенство, понимаемое как равенство получаемых вознаграждений, или в соответствии с трудовым вкладом, или по потребностям. Но дело в том, что есть еще третий тип равенства, о котором говорили республиканцы. Это равенство в степени возможности влиять на общее дело. Имеется в виду равенство в возможностях по занятию основных позиций в законодательной, исполнительной и судебной власти. Это кажется странным сегодня – когда приоритет профессионализма стал централен для политической системы – но этот тот стандарт, которым руководствовались классические республики. Если попытаться выразить это на современном русском языке, то можно сказать, что республика – это равенство тех, кому не все равно. Т.е. те, кого интересует жизнь в своем городе, должны иметь равные шансы на получение доступа к основным позициям власти.

Спрашивается, если все там было так здорово, если все имели равный доступ к власти, то почему же это не сработало, и в чем заключается проблема участия в классических республиках? Ответом является то, что равным доступом пользовались только полные граждане, а большие группы населения не были допущены к управлению. Как мы часто говорим, классические республики имели тенденцию к олигархическому загниванию. Когда в 1471 г. московские войска победили новгородские, дело сводилось не только к тому, что – как иногда утверждается – была измена архиепископа или слабое ополчение. Также возможно, что низы просто не хотели драться за систему боярско-клановой власти, которая сложилась на тот момент времени. Какой смысл иметь 300 кровопийц, воюющих за власть надо тобой? Не лучше ли иметь уж одного? Княжеская власть с предсказуемыми правилами могла выглядеть привлекательнее, чем постоянные усобицы между основными концами или основными боярскими кланами.

Венеция, когда она сдалась наполеоновским войскам в 1797 г., была в похожей ситуации. Узкая каста патрициев управляла большим количеством других людей, которые не имели политических прав. Поэтому маршалы наполеоновской армии знали, почему они выиграют войну. Французская республика после революции обеспечивала потенциально всем участие в политической игре. Конечно, условия этой игры были неравные, но можно было со временем попытаться их сделать равными. Везде в Европе при становлении представительных демократий в выборах участвовали сначала не все, был имущественный ценз, но постепенно идеал всеобщего участия повсеместно вытеснил ограниченное участие классического республиканского устройства. Механизмы, которые основаны на выборах и всеобщем избирательном праве, вытеснили механизмы жребия, ротаций и номинаций, практиковавшиеся только среди полноправных граждан.

Теперь всеобщее участие в политической системе есть формальное свойство всех европейских государств. Но мы также знаем, что есть и обратная сторона медали – апатия избирателя, характерная, естественно, не только для России, но и для Западной Европы и Америки. Об этом постоянно пишут, как о центральной проблеме систем с всеобщим избирательным правом. Действительно, если участие сводится к тому, чтобы избирать себе начальника каждые пять лет – то не обосновано ли отсутствие интереса к такому типу политики, к выборной формам правления?

Возможно, именно разочарование в выборах подкармливает возрождение интереса к классическим республиканским механизмам. Есть и другой фактор. Возрождение интереса к классическим республиканским формам жизни в политической теории происходит также из-за того, что наблюдается сейчас на до-национальном уровне или на над-национальном уровне. Конечно, республика – как форма жизни вместе – ушла со сцены истории, потому что ее вытеснило современное национальное государство, то, что по-английски обозначается как nation state. Причем национальное государство выиграло очень просто – оно победило классические республики в военном соревновании. Почему Венецией постоянно восхищается, например, Шекспир? – Потому что Венеция в это время выигрывает как в военном отношении, так и в торговом. Когда постепенно стираются ее преимущества, и в войнах и экономическом соревновании начинают побеждать другие единицы – как империи, так и национальные государства и их союзы – то это отменяет классическую республику как значимую и реалистичную форму политической жизни. Элементарно отменяет с помощью злата и булата.

И как раз сейчас, когда снова появляется интерес к республиканским формам жизни, это происходит прежде всего из-за некоторых видов сообществ, которые являются саморегулирующимися на до-национальном уровне, где влияние национальных государств не ощущается так сильно, и где nation state проигрывает соревнование этим формам жизни. Или проигрывает соревнование и на над-национальном уровне.

На до-национальном уровне есть громадное количество местных инициатив. Ив Сентомер собрал в книжке 2007 года – называется “Власть народу!” – примеры наиболее интересных. В Берлине были эксперименты с самоуправлением, когда в плановые комиссии отдельных кварталов представителей населения избирали с помощью жребия. В канадской провинции Британская Колумбия (Ванкувер) и в Австралии проводились так называемые citizen assemblies или juries. В эти собрания с помощью жребия набираются представители обычного политически необразованного населения, потом им читаются лекции об экспертных точках зрения на определенный политической вопрос, потом эксперты дебатируют перед этими жюри, а потом решение принимается членами жюри – часто на основании консенсуса. Так простой гражданин ускоренным путем поднимается до уровня профессионала, что позволяет как расширить участие, так и не поставить под вопрос эффективность.

Другой пример – эксперименты с контр-демократией. Это термин, который в своей последней книге предложил Пьер Розанваллон. Он рассматривает контраст между либералами и республиканцами примерно следующим образом. Либеральные ограничения или либеральный контроль опираются на доверие, говорит он. Мы посредством своих представителей в парламентах принимаем законы, которые потом исполнительная власть должна реализовывать, таким образом мы контролируем свою жизнь. А что, если она их не исполняет? Тогда демократия должна основываться и на недоверии – нужно большое количество гражданских инициатив, которые контролируют тех, кто якобы исполняет законы в наших интересах.

Примеры наднациональных квази-республиканских механизмов тоже достаточно просты. Это, например, то, как государства Европейского Союза регулируют выброс углекислого газа в атмосферу для сдерживания парникового эффекта. Есть свободно принятая конвенция, есть механизмы контроля и регулирования, есть рынок перекупки квот выброса. Это похоже на малое сообщество, где функционируют многие из механизмов, которые функционировали в классической республике. Другой пример. Наконец, после того, как поставили новые фосфорные фильтры в Петербурге на очистных сооружениях “Водоканала”, финны предложили объединиться всем странам, которые сбрасывают воду в Балтийское море. Цель проста – после того, как решится проблема сброса в Балтийское море неочищенных вод Петербурга и Калининграда, надо будет всем 14 странам, которые влияют на бассейн Балтийского моря, собраться вместе и установить саморегулирующийся режим. Хочется, чтобы море было живое, а сейчас море умирает.

И мы понимаем, что в этих ситуациях происходит обратное тому, что произошло в XVIII веке. Тогда национальное государство выиграло соревнование у республиканской формы жизни. Сейчас на над-национальном уровне или в до-национальных сообществах эти формы иногда оказываются более эффективными, чемnation state, теперь они побеждают на уровне булата и злата.

И последнее – то, что мы пытались сказать, когда размышляли о том, как это ложится на российскую реальность. Пятый элемент республиканской традиции, который мы пытались добавить к традиционно выделяемым четырем – это попытка интерпретировать термин res publica как прежде всего «вещи», «вещи градские» или «вещи публичные». Когда мы читаем Цицерона, мы находим в его классическом трактате De re publica внимание к некоторым вещам, которые помогают людям мобилизовываться и делать что-то вместе для определения своей судьбы. И именно эта инфраструктура дает устойчивость республиканским механизмам жизни. Российский опыт, как давний, так и недавний, заставляет нас заметить этот аспект у Цицерона и вычленить этот “вещный” аспект республиканской традиции.

Классический пример – ситуация в Тихвине в январе 2003 г. Замерзают трубы. Общая проблема вторгается в вашу жизнь, ощутимо, осязаемо и грубо материально. Мобилизация населения не является проблемой. Правда, конечно, когда «Росстрой» привозит батареи и монтирует их через три дня, то, как вы понимаете, мобилизация моментально пропадает. И становится ясно следующее. Когда мы читаем Цицерона, мы замечаем, что кроме общих площадей, улиц, каналов и цитадели есть еще и другая особая инфраструктура – инфраструктура участия, которая объединяет людей и помогает делать их участие стабильным, устойчивым и длительным. В современной российской жизни такой инфраструктуры участия мы не имеем. Мы имеем только суррогатную мобилизацию – при замерзании труб или при появлении других общих проблем, которые вторгаются в нашу жизнь так, что мы не можем их обойти.

Итак, я подытожу некоторые аргументы «за» и «против». В классической республиканской традиции никто никогда не говорил, что самое главное – всех собрать на одну вечевую площадь. Это – придумка критиков. На самом деле, надо было с помощью жребия и ротации устроить равные шансы доступа к креслам магистратов. В Англии 1750-х гг. вполне мог существовать проект, когда с помощью жребия на уровне прихода вы избираете представителя прихода, потом все приходские представители объединяются на уровне графства и с помощью жребия выбирают человека на более высокий уровень – для собрания регионов, типа Уэльса или Корнуолла, а потом формировался путем жребия и орган, представляющий всю Великобританию. Т.е. это была бы четырехступенчатая система жребия. Перспектива такая, однако, уже не казалась реалистичной, так как набирал силу аргумент, сформулированный третьим сословием: нам нужны профессионалы для управления страной, понимаемой как машина (государственного управления) а смогут ли случайные люди, попавшие на самый верх системы после четырехступенчатой системы жребия, управлять государством? От классической республиканской модели отказались из-за требований профессионализма.

Второй аргумент заключается в следующем. Говоря о республиканской доблести как особых качествах людей, поддерживающих республиканское устройство, не надо заниматься проповедями, призывая ставить общественное выше личного. Все должно основываться на простом и понятном индивидуальном интересе. И этот интерес, как показывают республиканские работы ХХ в., будет работать, если устроить интересное соревнование, в котором люди смогут реализовать собственные амбиции. Это необязательно должно быть соревнование дополнительно к тому, что вы уже делаете. Вы уже соревнуетесь, как я уже говорил, в том, чтобы стать хорошим студентом, бизнесменом, ученым, врачом, чиновником и т.д. В каждом из этих соревнований есть внутренние стандарты значимых достижений. Единственно в политике не существует подобного соревнования за превосходные и сразу же всем принадлежащие достижения, потому что политика в российском обыденном представлении – это что-то грязное, где делят пирог под названием «национальный бюджет» или где занимаются черным пиаром. Политике нужно вернуть такой соревновательный компонент, чтобы целью ее отчасти являлась история значимой жизни и замечательного достижения, а не только добытые или перераспределенные ресурсы. Если его вернуть, не надо будет вздыхать, что всем интересна только частная жизнь, никто не хочет участвовать в политике на повседневной основе. Индивидуальное желание оставить после себя образец общезначимого достижения сделает участие в политической игре интересным.

В-третьих, в дополнение к системе механизмов республиканского доступа к основным должностям и к привитию вкуса к политической игре, нужна еще и инфраструктура свободы. Иными словами, нужна некоторая сеть каналов участия, которая вторгается в нашу жизнь точно так же, как трубы водопровода вторгаются и заставляют нас мобилизовываться и думать, что с ними делать, когда они перестают работать. Инфраструктура участия могла бы точно так же ощутимо входить в нашу жизнь. Ее можно строить и расширять примерно так же, как строятся трубопроводы, ставшие скелетом новой идентичности России. Но нужны трубы, которые входят в каждый дом, и по которым течет энергия граждан.

Вообще, если посмотреть на постсоветское состояние, можно сказать, что есть два интересных контраста. Первый – таков. У нас большое количество малых городов, где есть градообразующие предприятия. “Градообразующее предприятие” – термин, устроенный, как если бы он был калькой с термина res publica. Выражение res publica переводилось в Кормчей книге на древнерусский язык как «вещи градские» или «вещи людские», но res может переводиться и как «дело», можно сказать: как «предприятие». «Градоформирующее» или «градообразующее» – это почти что «градское». Получается, что такая массовая реальность, как градообразующее предприятие – понимаемое как дело градское – может оказаться почти рядом с республиканской традицией? Почти, да не совсем. У нас есть громадное количество градообразующих предприятий, но нет «градских вещей», так как современные города, естественно, жителям на практике не принадлежат. Это первый контраст.

Второй – следующий. Всем понятно, что в любом городе или квартире есть места, которыми все пользуются. Сам термин “места общего пользования” связан с феноменами повседневной жизни и – естественно – дает приниженное толкование того, что же нас всех объединяет. Однако, приниженное толкование подразумевает и более возвышенный уровень общности, и переход между ними. Мы все знаем, чем пахнет в местах общего пользования, но мы обычно не замечаем, что возможен контраст этого уровня с уровнем публичного владения (а не пользования) – уровнем, где было бы осмысленно и возможно публичное действие. С точки зрения классической республиканской теории, надо перейти от уровня коммунального хозяйства и коммунальной квартиры до уровня публичности. Но не до уровня публики театральной, которая только сидит и пользуется, потребляет театральное действо, а до уровня той публики, которая владеет театром жизни. Спасибо.

Обсуждение

Борис Долгин: Попробую выступить в роли нашего первого ведущего публичных лекций, Виталия Лейбина: я буду пытаться переводить то, что я понял из лекции, на свой язык, а вы будете говорить, правильно ли я понял. Республиканская традиция (вопрос в том, что еще нужно доказать необходимость введения этого типа в классификацию) отличается от либерализма тем, что вместо представительной демократии предполагает полную. Видимо, один из идеалов – так и не созданные Советы. Вместо гражданского общества, которое должно подпирать либеральную демократию снизу, предполагается участие примерно в тех же формах, но чуть иначе называемое. Вместо системы институтов, которые предполагаются основой механизмов проведения, здесь во многом идут моральные регуляторы, хотя в принципе, на уровне элементов участия, институты не отрицаются. Я правильно понял?

Продолжение дальше

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments