Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Что такое республиканская традиция? Окончание

Олег Хархордин (фото Н. Четвериковой)

Хархордин: Большое спасибо, с историками всегда приятно разговаривать, они знают все, что ты хотел сказать, и еще больше. Поэтому вы сейчас будете разбираться не со мной, а с другими историками, которые отвечали на ваши аргументы. Насчет того, чтоvinculum и consensus невозможны без понятия «государство». Основная работа британского историка Скиннера, которого я цитировал, утверждает, что понятие lo stato даже еще во времена Макиавелли не означало «государство», термин в современном его смысле сложился только в XVI в. И во времена Цицерона никакого “государства” нет и в помине, там есть то, что римляне называют res publica. Труды историков понятий показывают достаточно хорошо, что мы вчитываем в римскую жизнь представление о государственном аппарате, потому что там были налоги и армия. Но не было там “государства” в нашем нынешнем смысле слова. Кстати, труд переведен на русский язык, называется «Понятие государства в четырех языках», могу прислать книгу. Я знаю, что историки расходятся в мнениях: скажем, 50% за Скиннера, 50% – против. Я рад, что вы стоите на другой позиции, съездите в Кембридж, разубедите его.

Второе, насчет того, что экономическое соревнование похоронило классические республики типа Дубровника или Венеции. Это конечно, правда, но я и не пытался назвать причины их падения. Я использовал конкретные примеры их падения как иллюстрацию раскола республики на олигархию и бесправный народ, который не участвовал во власти. Т.е. то, что было аргументами французских генералов, почему они считали, что элементарно сломят защиту Венеции. Ясно, что тогда она была экономически слаба, но важно и другое: народ не поддерживал олигархию. К тому же, если брать новгородский пример, битву на Шелони. Не все ясно насчет экономического сюжета, был ли Новгород в том момент слабее Москвы или нет. Последняя книга Лурье 1994 г. утверждает другое. Только потому что пересохли именно этим летом до тех пор непроходимые болота, наконец-то московская армия смогла дойти до Новгорода». Не пересохли бы болота, было бы еще непонятно, что было бы со становлением независимой и свободной славянской нации.

Насчет Америки и демократического деспотизма – то, что якобы американские механизмы справились с этой угрозой. Последние книги тех, кто пытается с этим разобраться, типа Роберта Патнэма «Bowling Alone», как раз говорит о том, что в Америке резко снижается участие. Американцы как раз все больше похожи на коров, жующих жвачку под присмотром властей, внушивших им, что самое главное – частная жизнь и экономическое благополучие, поэтому у них и снижается участие в политической системе.

Наиболее известная работа Макиавелли – действительно “Il Principe”, т.е. «Государь». Но естественно, как вы знаете, есть два Макиавелли: Макиавелли, который написал “Il Principe”, и Макиавелли, который написал “Discorsi”. Я базируюсь на “Discorsi”, вы базируетесь на “Il Principe”. Как их свести вместе – традиционный вопрос политиечской теории последних 200 лет.

Насчет новой техники и того, что лыжи изменились. Действительно, я «елочкой» не бегаю, остался на стадии параллельного хода и школьных лыжных упражнений. Возможно, важно также изменение самой лыжи. Я хотел сказать, что когда появился ход «елочкой» – это был такой ориентир, который принадлежал всем и поменял всю игру, дальше уже, соответственно, заниматься лыжами по-старому было невозможно.

Мать Тереза была дана, как пример значимого соревнования за образцы в немаскулинном поведении, которое задает ориентиры жизни.

Связь «ЖЗЛ» и агиографии. Вы можете протестовать, но есть классическая работа 1981 г. Катерины Кларк, профессора Йельского университета. Эта книга – «The Soviet Novel. History as Ritual» – показывает, как «Как закалялась сталь» копировала агиографические механизмы. Можете не соглашаться, но 50% скажут, что это правильный тезис.

Речь Посполитую правда не упоминал. Извините, недавно было 4 ноября.

Насчет того, что не было господства национальных государств в XIX веке. Действительно, выигрывали у республик революционные армии или империи, действительно, Ренан написал “Qu’est-ce qu’une nation?” в конце XIX в., становление феномена национального государства и укрепление представительных институтов реально пошло во Франции только после дела Дрейфуса и т.д. Но я имел ввиду, что можно рассматривать весь XIX в. как век поступательного движения, эра наступления господства нового основного агента политики ХХ в. – национального государства. Как историк, вы правильно заметили, что в начале XIX в. говорить о них, как о доминирующем агенте, еще нельзя, но начиная с конца XIX в. это становится уже понятно.

Я думаю, что на все девять вопросов есть альтернативные точки зрения как историков, так и тех, кто занимается политической теорией. Приезжайте в Петербург, обсудим все девять еще подробнее.

Долгин: Если я правильно понял из текста лекции, предполагается, что в современной, условно скажем, либеральной демократии, наверное, отсутствует политическая конкуренция. Этот вывод я делаю из утверждения, что она как следует может возникнуть только при республиканском строе. Правильно ли я вас понял, действительно ли вы считаете, что там нет политической конкуренции?

Хархордин: В хорошо работающих либеральных системах конкуренция, естественно, есть. Но там конкуренция за то, кто получает доступ к дележке национального бюджета на ближайшие четыре года.

Долгин: Определяется только это? Больше никакие элементы политического, социального, экономического курса не определяются?

Хархордин: Естественно, определяются. Но если вы посмотрите на обычные упреки республиканских теоретиков, то они подчеркивает, что начиная со второй половины ХХ веке политическая жизнь в либерально-демократических государствах во многом сводится к борьбе пауков в банке по поводу дележки национального пирога. Я говорил о другом виде соревнования, о соревновании за значимые образцы деятельности, которые остаются в результате увлекательно и значимо прожитой политической жизни.

Долгин: Т.е. это единственно достойная политическая конкуренция.

Хархордин: Нет. Либеральная конкуренция осмысленна и важна, когда она работает.

Михаил Рогожников: Я обратил внимание на созвучность того, о чем вы говорили реализуемой у нас путинской программе. Происходит сужение круга лиц, принимающих решение. Интересный момент – замещение должностей людьми, не имеющими соответствующей профессиональной компетенции, но разделяющих философию общего дела. И в целом некий антилиберальный пафос или дискурс – наверное, и то и другое. Отдавали ли вы себе отчет в этом сходстве, если я правильно его заметил (может быть, я ошибаюсь), или вы отрицаете это сходство? Существует ли у вас некая рефлексия по этому поводу? Спасибо.

Хархордин: Рефлексии не было, но сейчас появится. Дело в том, что задача данной презентации была в том, чтобы описать основные устои республиканской традиции, которые мы обычно игнорируем в дебатах последних лет. Параллели с Путиным, которые вы приводите, действительно могут показаться очевидными. Например, это параллель с практикой поздних дряхлеющих республик типа Венеции, где был ограниченный класс, принимавший решения, была ротация между основными семьями внутри него, а остальному населению навязывалась идея res publica – “общего дела”, которое, однако, не принадлежало 90%  граждан, если не больше. Именно из-за очевидных олигархических характеристик либеральные аргументы против классических республик были так сильны. И надеждой на то, что подобной олигархизации республик можно избежать, движутся исследования последних 20 лет – куда могла бы пойти вся эта модель в реальности сейчас?

Что происходит с путинским окружением, если посмотреть на него с позиции республиканской традиции? Во-первых, не существует инфраструктуры доступа внешних игроков в игру ротации, которая сейчас происходит в путинском кругу. Она является чисто внутренней олигархической игрой очень малой правящей группы. Второе, чего нет – не существует писанных правил данной игры. Я говорил, чтоpopulus – это группа, связанная писанными правилами совместной жизни, принятыми всеми, кто в ней участвует. Здесь нет этого механизма, и поэтому это не республика в классическом ее понимании, это то, что напоминает загнивание классической республики, период ее одряхления перед тем, как она рухнет.

Долгин: А разве это не всего лишь ограничение кругом тех, кто действительно по-настоящему заинтересован процессом, заинтересован до готовности рискнуть в максимальной степени?

Хархордин: Почему людям все равно или не все равно – это другой вопрос. Я думаю, что на самом деле в России существует больше, чем всего 10 человек, которым не все равно, что происходит со страной.

Долгин: А какой вообще должен быть критерий выявления тех, кому не все равно?

Хархордин: Этот вопрос практического устройства республиканских механизмов. Тут можно сослаться на большое количество трудов республиканских политических теоретиков. Моей задачей было дать элементарное введение в то, как они об этом обычно пишут. Могу рассказать, как это делается в Британской Колумбии. Или как в Берлине – в тех 17 кварталах, где проводились эксперименты по созданию плановых комиссий, привлекавших к своей работе население. Там берется 50% представителей от муниципальной власти и от официально зарегистрированных организаций гражданского общества при таких квази-общественных палатах при местной мэрии, а 50% набирается жребием из жителей квартала. Делается это следующим образом. Всем рассылается вопрос: «Хотите поучаствовать в принятии решений, которые затрагивают вас, как жителей квартала? Вы сможете участвовать в обсуждениях на следующую тему. Тот план архитектурной перестройки, который вы примете, мы обязуемся реализовать. С одной стороны, будут сведущие люди, а именно: представители союзов архитекторов, застройщика и т.д., с другой стороным, вы придете со своим обычным опытом, послушаете соревнование экспертов перед вашими глазами, потом сами поговорите друг с другом, аи в конце концов примете общее решение. Мы не гарантируем, что вы попадете на обсуждение, так как выбор будет по жребию, но если вы готовы в это поиграть, напишите «да».”

Рассылается около 1800 приглашений, ответов обычно около 200, т.е., двести «не против». Из 200 выбирается 30 жребием, 5 отказываются в последний момент, присылают письма или звонят: «Извините, теща заболела». Тогда плановая комиссия добирает с помощью жребия еще пять из тех, кто придет. И, поучаствовав раз в принятии решений с серьезными финансовыми последствиями, набранные из квартала участники подобных ассамблей – об этом написал Ив Сентомер – почему-то начинают верить в до сих пор казавшейся им достаточно идиотской мысль, что от них что-то зависит – мысль, не свойственную очень многим в нормальной либерально-демократоческой машине под названием Западный Берлин. Соответственно, вот так появляются те, кому не все равно.

Григорий Глазков: У меня, пожалуй, два вопроса, но сильно связанных между собой. Когда вы в начале выступления говорили о понятии «свобода», я ждал, когда вы произнесете слово «ответственность». И интересно, что вы этого слова не использовали в вашем выступлении. Мне любопытно, почему. Мне кажется, что это как раз ключевой вопрос, если говорить о теме вашего выступления. И основная проблема в том числе современного общества – это неготовность брать на себя ответственность. Наверно, можно сказать, что это и есть формула того, как не работает республиканское устройство. Вы говорите, людям не все равно, но мне кажется, что это более слабая формула. Ну да, мне не все равно, но что я готов для этого сделать, чтобы было по-другому, чем я опять же готов заплатить?

И к этому примыкает второй вопрос. Один из основных аспектов современной эпохи, если говорить о политическом устройстве – это то, что это массовое общество, в котором существует всеобщее избирательное право. Как мы знаем, и либеральная, и республиканская традиции возникли в ту эпоху, когда массового общества не существовало. И отсутствие республиканской традиции в ее реальном воплощении или ее очень малое присутствие, мне кажется, в значительной мере связано с тем, что мы живем в массовом обществе, в котором существует всеобщее избирательное право. Это в частности выражается в том, что решение, как тратить деньги, например, собранные в бюджет, принимают не те люди, которые их туда внесли, а те люди, на которых они будут потрачены. И то, что пишут критики современного демократического устройства типа Фарида Закария о том, что в современных демократиях, даже в самых развитых, существует серьезный кризис, заключающийся в том, что в них имеет непропорциональное влияние группа интересов. Их власть намного выше, чем их доля в населении, чем их вклад в национальное богатство и т.д. Это происходит по совершенно понятным институциональным причинам. Можно просто напоминать о республиканской традиции, я вам очень благодарен, что вы это сделали в вашем выступлении, это было действительно интересно.

Но мне кажется, что имеет смысл все-таки обсуждать, какие у нее есть шансы, что ей помогает и что ей мешает в современном обществе, учитывая в частности современный характер политического устройства, отсутствие избирательного ценза. Ну, вот нет избирательного ценза. Хорошо бы, чтобы он был, но невозможно его ввести, по-видимому. То, о чем вы говорите, в принципе, возможен мягкий вариант ценза, когда люди сами заявляют, избирательный ценз не по имущественному признаку, а по признаку гражданской активности. Может быть, вы об этом говорите, может быть, речь идет о предложении такой реформы политического устройства? Можно тогда попробовать это обсудить, насколько это реально, и что из этого может получиться. Мне кажется, что эти аспекты тоже заслуживают внимания.

Хархордин: Спасибо, это серьезные вопросы. Я не подчеркивал ответственность, потому что почти 2 тыс. лет только об этом и твердили, что virtù заключается не только в победе в соревновании за значимую жизнь, а в том, что нужно самоограничиваться, что республика должна быть бедной, не будет большого богатства – и не будет упадка нравов. Имеется в виду, что общее должно быть поставлено выше индивидуального.

Глазков: Нет, речь идет не об этом. Я бы здесь скорее вспомнил про легенду о великом инквизиторе и целый большой куст, который из нее вырос, о том, что свобода – это бремя. Речь идет именно об этом, а не о самоограничении во имя общего блага. О том, что человек, который хочет быть свободен – хочешь быть, так будь. На самом деле, проблема не в том, что людям не дает кто-то быть, а в том, что они на самом деле свободными быть не хотят. И в языке для того, чтобы обсуждать, слово «ответственность» является ключевым в этой теме. Показать, что человек на самом деле не хочет быть свободным, очень просто. Это проверяется тем, готов ли он сам отвечать за свою жизнь или нет, готов ли он отвечать за то, что вокруг него происходит, за то, что за порогом его квартиры. Просто за порогом квартиры, не то, что в стране, а на лестничной клетке. Выясняется, что не готов. Речь идет об этом.

Хархордин: Тогда я полностью с вами согласен. Свобода – удовольствие дорогое и требует очень многих усилий. Естественно, бегство от свободы – это очень часто более эгоистически осмысленный тип действия. Если ответственность понимается так, то действительно надо посмотреть, каким образом прививается это желание взвалить на себя это дополнительное бремя. Локк когда-то писал, что кальвинизм уже настолько навалился, как железное бремя, на плечи христианина, что навешивать на них еще и тяжесть светского государства не надо – государство поэтому должно быть минимальным. И так уже слишком много долженствований, которые ты взял на себя перед Богом, поэтому зачем еще и светские ограничения? Здесь примерно то же самое.

Откуда возьмется желание добавить в своей жизни трудностей, связанных со свободой? Кроме смешного объяснения – мифической тяги русского народа к самобичеванию и сложным путям – я предложил бы еще и следующее. Свободная жизнь является дополнительным бременем в краткосрочной перспективе, в долгосрочной перспективе она, возможно, даже в экономическом смысле будет оправданной. Откуда берутся люди, готовые к бремени свободы? Это те, кто почувствовал, что они что-то значат, и они в какой-то момент начинают брать кусок этого бремени на себя. Никто из нас, живших в Советском Союзе, не имел опыта свободной самоорганизации. Постепенно в разных формах постсоветской жизни она стала возникать. И попробовав ее, иногда дальше делаешь странное, “веберовское”, т.е. экономически-иррациональное решение, когда добавляешь дополнительное бремя к тяжестям собственной жизни – для того, чтобы в конце концов стало лучше. Те люди, которые попробовали свободы в жизни вместе с другими и поняли, что от них действительно что-то зависит, что они действительно могут что-то поменять, часто видят то, что не видят те, кто опирается только на свой опыт индивидуальной или семейной жизни. Они видят то, что в дополнение к своему индивидуальному действию они могут реализовать и что-то еще вместе с другими, и видят в этом некоторую перспективу. Но ответственность, конечно – страшная вещь.

Другой ваш вопрос – про массовое общество, которое убивало ростки республиканских размышлений весь ХХ в. Ханна Арендт поэтому и написала «The Human condition», напоминая, что не всегда было так, чтобы массовое общество было нормой. К счастью – хотя я не верю в тезис Инглхарта о постматериалистических ценностях – появляется все больше и больше сфер, где нет массовых публик, где есть группы, которые не регулируются по механизмам массового общества. Вы упомянули подъезд, который находится за дверями нашей собственной квартиры. Действие в нем может идти по модели массового общества, а может и нет. Например, ТСЖ можно рассматривать не как механизм прививания конформизма, а как детский сад свободы. Конечно, уровень ТСЖ не дотягивает до уровня цицероновской res publica с точки зрения создания модели значимой жизни - как я уже говорил, умереть за то, чтобы у тебя во дворе не рвали любовно посаженные тобою цветочки, кажется если не бессмысленным, то смехотворным. Тем не менее, в ТСЖ люди учатся брать судьбу в свои руки – когда и если ТСЖ начинает реально работать, конечно. Вопрос в том, что на уровне ТСЖ техники участия не создадут феномена res publica. Разученные и отрепетированные на этом уровне, эти техники свободы должны быть перенесены на другой, более обширный уровень – на другие сообщества, где применение их даст истории действительно значимой жизни, задающей ориентиры для других. И этих сфер становится все больше. Я специально упомянул блоги только на слайде на экране, но не останавливался на этом подробно, потому что уровень интерпретации и контр-интерпретации того, что же там происходит, какие сообщества формируются и т.п., кошмарно сложен, это тема отдельной лекции. В целом можно сказать следующее: возможно, массовое общество постепенно “отомрет” – если говорить на жаргоне 1917 г. – вместе с национальным государством.

Долгин: Вы постоянно акцентируете внимание на том, что должны быть писанные правила. Но институционалисты, например, регулярно у нас выступающий, намеревающийся выступить в ближайшее время А.А. Аузан, постоянно говорит о роли неписанных правил, не вместо, а вместе. Про то, что не может работать никакой институт только на писанных правилах, что так никогда не бывает ни в каком обществе. Я бы сказал, что, возможно, ваш акцент не случайно совпал с вашим утверждением, что, по вашему мнению, в советское время мы не имели опыта самоорганизации. Но это не так. Бывали самоорганизованные научные кружки, выездные школы, очень условно ставящие в известность какие-то структуры, маскирующие, как это происходит. Но опыт самоорганизации у советских людей был очень большой. Социальные самоорганизующиеся сети были очень большими, и остатки этих сетей во многом работают до сих пор.

Хархордин: Вы правы, естественно, все это было. И Аузан прав: важны неформальные механизмы и неформальные правила. Однако общество, в котором все основано только на неформальных правилах, которое не имеет писанных норм, на которые оно само ориентируется для саморегулирования, также абсурдно, как и общество, в котором есть якобы только писаные нормы. В реальности, естественно, всегда имеется смесь и того и другого. Но то, о чем вы говорите, что вся эта неформальная советская самоорганизация давала нам значимые модели политической жизни – насколько эта жизнь была близка феномену res publica? Ответ был дан 25 лет назад теми, кто анализировал появление польского профсоюза “Солидарность”. Одно дело – сидеть на московской кухне, попивать водочку, показывать кукиш в кармане системе и говорить, что «вот сейчас я, таким образом, занимаюсь оппозиционной деятельностью». А потом на следующий день идти на собрание – комсомольское ли, партийное ли – и покорно поднимать руку вместе с другими. Другое дело – в 1968 г. ввосьмером выйти на площадь и сказать системе открыто и публично: «Я тебя ненавижу». Поэтому вся эта самоорганизация не давала публичной жизни – с точки зрения, например, тех, кто анализировал элементарное мужество, которое было нужно для открытого противостояния системе. Свобода разговоров на кухне или на летней научной школе имела своей обязательной предпосылкой участие в официальном порабощении друг друга.

Долгин: Но те, кто сидели на московских кухнях, потом частично поучаствовали в политической жизни вполне практическим образом в конце 80-х – начале 90-х гг. Значит, это было какой-то ступенькой?

Хархордин: Ступенькой было, оно подготовило развал системы. Про это можно почитать в разных книгах – и то, что я писал в книге «Обличать и лицемерить» о процессах, которые подготовили крушение советского монолита изнутри. Сейчас в нашим университете выходит книга, написанная Борисом Фирсовым, который был директором петербургского Института социологии РАН и, наконец, решил осмыслить собственный опыт. И он говорит, что спор между теми, кто считал, что в Советском Союзе было двоемыслие,  которое, по Оруэллу, поддерживало систему, и теми, кто говорил, что было инакомыслие, которое ее якобы в конце концов опрокинуло, – этот спор фальшивый. То, что было, не укладывалось в эту примитивную дихотомию, это был другой феномен разномыслие. Но и это разномыслие, даже если оно подготовило то, что случилось, оно не было формой политической жизни по республиканской модели.

Виктор Каплун: Я хотел бы еще раз призвать вас к уточнению понятия республиканского типа социальной связи, республиканского vinculum. Чем он отличается от других типов социальной связи? В любом обществе есть vinculum, республиканский должен иметь свою специфику. Когда мы говорим о писанных законах, это один из основных принципов политического либерализма, тут республиканская традиция ничем не отличается от либеральной, когда она настаивает на необходимости писанных законов, конституции и т.д. Когда мы говорим о жребии, мы можем себе представить сообщество, где на административные должности люди попадают по жребию, и тем не менее это будет совершенно не республиканское сообщество, а какой-нибудь Вавилон, если вспомнить новеллу Борхеса, или концлагерь, где начальство ротируется по жребию. Жребий сам по себе может обеспечить некий принцип равенства, но он совершенно не гарантирует республиканскую свободу. Жребий не является институциональным механизмом, обеспечивающим свободу. Вы перечислили большое количество очень разных сообществ, начиная с блоггеров, различные наднациональные комиссии, регулирующие выделение углекислого газа, которое выделяется в атмосферу, и разными самоорганизующиеся местные сообщества в Берлине, решающими муниципальные проблемы, тут же Новгород, вечевой принцип политической самоорганизации и т.д. Конечно, у всех этих сообществ есть элементы республиканизма. Но эти элементы можно обнаружить и в либеральной традиции, и в социалистической, и даже в консервативной. А как поймать самую суть республиканского типа социальной связи? И имеет ли отношение к этой сути то, что можно было назвать неотменимостью принципа публичной политики в современных обществах, если мы возвращаемся к современным обществам. Публичная политика, как обязательный элемент сообщества, про которое можно сказать, что оно пытается быть республиканским. И чего, например, явно не хватает в нашем государстве?

Хархордин: Спасибо за вопрос, он централен. Я думаю, вы сами на него ответите, когда будет лекция «Жить Горацием или умереть Катоном: российские корни республиканской традиции», где будет рассказываться про екатерининский век и про александринский век, про поколение отцов поколения Пушкина. Отвечая на этот вопрос, я просто написал историю понятия res publica в латинском языке, которая опубликована в этом номере журнала “Неприкосновенный запас”. Если я сейчас буду пересказывать, то это займет два часа, к несчастью. Потому что каждый раз, когда ты начинаешь рассказывать, в чем специфика соревнования за определение поименованияres publica, сама ситуация столкновения определений важна, и здесь специфика этой связи видна на примере полемики Цицерона и Цезаря по поводу res publica. Могу прочесть еще одну лекцию, но лучше оставлю вам возможность рассказать об этом в декабре.

Долгин: Все-таки некоторый короткий критерий. Как можно сказать, является данное общество республиканским или не является? Не алгоритм, а эвристику. Вот смотрите вы на общество и говорите: это республиканское или нет.

Хархордин: Все имеют равную возможность участвовать в принятии совместных писанных правил, и все имеют равную возможность в реализации и исполнении данных правил в жизни. Ясно, что писанное право – характеристика многих обществ, жребий – тоже. Но нужна равная возможность формулировки предписаний, которые потом исполняются, и все имеют также равные возможности доступа к должностям, которые будут реализовывать эти правила. И пять принципов республиканской традиции.

Глазков: Равенство – это жребий. Или можно сделать как-то еще?

Хархордин: Там есть и другие механизмы. Самое простое – это купить книгу Манена и посмотреть, что делали в Афинах, в Риме, во Флоренции, там все вкратце пересказано. Это жребий, также связанный с номинациями и с так называемыми сортициями. Т.е. в сумку скидываются имена тех, кто готов и мог бы квалифицированно исполнять эти функции. Потом скидываются вместе имена тех, кто будет отбирать этих людей. Потом с помощью жребия отсеивается часть и т.д.

Вопрос из зала: Вы говорили, что важнейшим условием того, чтобы республика не деградировала, не загнивала, является наличие большого количества неравнодушных к своей судьбе людей. В определенные периоды важным стимулом для появления неравнодушных людей были различные идеологические, религиозные, националистические мотивы. Насколько сейчас подобные течения имеют роль в развитии республиканских традиций, а особенно либеральной традиции, которая сейчас является преобладающей? Сейчас, наверно, намечается некоторый кризис республиканской традиции как таковой в нынешних обществах. Насколько это имеет значение в развитии?

Хархордин: Я пытался об этом сказать, приводя разные примеры. Во-первых, кризис классической республиканской традиции, как я уже сказал, существует последние 200 лет, после Французской революции. Поэтому книга Скиннера называется «Свобода до либерализма»: он показывает то, что считалось свободой до того, как пришел либерализм и все покрушил. Не республиканское, а либеральное сейчас господствует, якобы не имея альтернатив. Поэтому и нужна попытка привлечь внимание к тем элементам нашей жизни, которые, возможно, соответствуют классической республиканской традиции. И люди, которым не все равно, которые являются движущей силой этой традиции – естественно, ее основной элемент. Как они появляются, откуда берутся гражданские доблести и т.д., я пытался объяснить в течение всей лекции.

Долгин: Но вы же только что обосновали, что все сокрушил не либерализм, а совершенно другие факторы.

Хархордин: В конкретных исторических примерах всегда будут конкретные исторические лидеры. Но в результате мы имеем интеллектуальное господство одного набора идей, которые просты, понятны всем и ассоциируются в России с тремя-четырьмя именами, которые выражаются в пантеоне обычных либеральных…

Долгин: Т.е. из факта господства вы делаете вывод, что именно он и был тем, кто сверг республиканизм?

Хархордин: Нет. Хорошо, я готов отказаться от этого суждения. Он не сверг. Просто республиканизм угас.

Долгин: И вы пытаетесь его снова зажечь?

Хархордин: Нет, я пытаюсь напомнить, что он горел, и – с точки зрения тех, кто занимался политической теорией в последние 20 лет – горит также в некоторых сферах современной жизни.

Полная стенограмма лекции проректора по развитию Европейского университета в Санкт Петербурге, руководителя исследовательского центра Res Publica Олега Хархордина, прочитанная 8 ноября 2007 года в клубе – литературном кафе Bilingua в рамках проекта «Публичные лекции "Полит.ру"».

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 6 comments