Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Жан Бодрияр: ПОЧЕМУ ВСЕ ЕЩЕ НЕ ИСЧЕЗЛО?


Поговорим о мире, из которого исчез человек. Это - исчезновение, а не истощение, затухание или уничтожение. Истощение ресурсов, вымирание видов - это физический процесс или природное явление? Человек - единственный вид, который изобрел особый способ исчезновения, не имеющий ничего общего с законами природы.

Когда я говорю о времени, оно еще не наступило

Когда я говорю о месте, оно уже исчезло

Когда я говорю о человеке, он уже умер

Когда я говорю о времени, оно уже прошло

Итак, поговорим о мире, из которого исчез человек.

Исчезновение, а не истощение, затухание или уничтожение.

Истощение ресурсов, вымирание видов — это физический процесс или природное явление?

Все дело в том, что человек — единственный вид, который изобрел особый способ исчезновения, не имеющий ничего общего с законами природы. Возможно, даже — искусство исчезновения.

Точка Архимеда

Давайте начнем с исчезновения реальности. Мы достаточно говорили об уничтожении реальности в эпоху средств массовой информации, виртуальной реальности и сетей — не слишком интересуясь, когда реальность начала существовать.

Если присмотреться, то реальный мир начинается в современную эпоху, с решения изменить мир с помощью науки, с аналитического знания и внедрения технологий, — так сказать, по словам Ханны Арендт, с изобретения точки Архимеда вне мира (начиная с изобретения телескопа Галилеем и открытия математических расчетов), для которой природный мир находится в отдалении.

Это тот момент, когда человек, анализируя и изменяя мир, отпускает его, — одновременно давая ему силу реальности. Таким образом, можно сказать, что — как ни парадоксально — реальный мир начинает исчезать, в тот же момент когда он начинает существовать.

Своей исключительной способностью к познанию, человек, придавая смысл, ценность и реальность миру, начинает одновременно и процесс его растворения («анализировать» буквально означает «растворять»).

Но, несомненно, стоит снова подняться еще выше — на уровень понятий и языка. Представляя себе вещи, называя их и определяя, человек обеспечивает их существование, и в то же время, обрекает их на гибель, тонко отделяя от грубой реальности.

Таким образом, классовая борьба существует ровно с того момента, как Маркс дает ее определение. Впрочем, несомненно и то, что она происходила с наибольшей интенсивностью до того, как была определена. С этого момента с ней происходит не что иное, как затухание.

Когда предмет назван, когда он уже схвачен своим изображением и понятием, он начинает терять свою энергию — право быть истиной или выступать в качестве идеологии.

То же можно сказать о Бессознательном и его открытии Фрейдом. Это тот случай, когда что-либо начинает исчезать после появления понятия, его обозначающего.

Сова, говорит Гегель, вылетает на закате дня.

Возьмем глобализацию: если о ней столько разговоров, как о чем-то очевидном, как о бесспорной реальности, — это, возможно, потому, что она уже прошла точку своего наивысшего распространения, и сейчас мы имеем дело с чем-то другим.

Таким образом, реальность исчезает в своем концепте. Но что еще более парадоксально, так это совершенно противоположное движение, когда концепт, идея (а также и фантазия, утопия, мечта, желание) также исчезают посредством своей реализации.

Когда все исчезает от избытка реальности, когда, благодаря неограниченному развитию технологий — как ментальных, так и материальных — человек способен реализовать до конца свои возможности, и в то же время ускользнуть, оставив искусственный мир, исключающий человека, в мир производительности, которая и есть в некотором смысле наивысшее выражение материализма.

(Маркс: идеалистический этап интерпретации, и непреодолимая трансформация, которые ведут к миру без нас)

Этот мир стал полностью объективен с того момента, как не осталось никого, кто видит его. Став чисто операционным, он не нуждается больше в нашем представлении; к тому же, для представления нет больше и никакой возможности.

Если достижение предела своих возможностей и не является сущностью человека, то оно, несомненно, представляет собой сущность технического объекта: исчерпать свои возможности и даже выйти за их рамки, пересекая демаркационную линию между ним и человеческим бытием, — и распространив, таким образом, бесконечные возможности противодействия человеку, привести — рано или поздно — к его исчезновению.

Современный мир, который, как представлялось Марксу, должен был приводиться в движение негативным — борьбой противоположностей — стал, в силу своей чрезмерной реализации, другим миром. Где вещам, чтобы существовать, не нужны более их противоположности, где свет более не нуждается в тени, где женщины не нуждаются в мужчинах (или наоборот?), где добро не нуждается во зле — где мир больше не испытывает нужды в нас.

Именно здесь мы видим, что способ исчезновения человечества (и, конечно, все, что с ним связано – «устаревание» Гюнтера Андерса, агония ценностей и т.д.) приводит к внутренней логике, к встроенному устареванию, к осуществлению человеческой расой ее самого грандиозного проекта — прометеевского проекта господства над Вселенной, исчерпывающего знания. Именно это и влечет человека к исчезновению; влечет намного быстрее, чем все животные виды — за счет ускорения, провоцирующего эволюцию, в которой, впрочем, нет ничего природного.

Это не какое-то неосознанное влечение к смерти, не какая-то внутренняя регрессивная тенденция к неопределенным формам, но, напротив, — желание продвинуться как можно дальше, насколько это возможно, в выражении всей своей силы, всех способностей – вплоть до мечты об отмене смерти.

Однако, самое удивительное заключается в том, что это возвращает нас к тому же самому.

К попытке жить на пределе. Эрос (если под этим подразумевать расширение всех способностей, развитие науки, сознания и наслаждения) приводит к тому же результату: к виртуальному исчезновению человеческого вида — словно такая судьба была запрограммирована, и в долгосрочной перспективе мы будем выступать лишь исполнителями этой программы (на ум приходит апоптоза – процесс, при котором клетки запрограммированы на саморазрушение).

Все это может создать впечатление или иллюзию фатальной стратегии, — эволюции, в конце которой мы бы пересекли ту точку исчезновения, о которой говорит Карнетти, — где, не отдавая себе в этом отчет, человеческая раса оставила бы позади реальность и историю, где все различия между добром и злом исчезли бы.

В этом случае и мы, и наши тела, оказались бы не более, чем фантомной конечностью, слабым звеном, детской болезнью технического аппарата, который властвует над нами издалека (тогда мысль, в свою очередь, стала бы детской болезнью Искусственного Интеллекта, человеческое существование — детской болезнью машины, а реальность — детской болезнью виртуальности).

Все это остается недоступным с точки зрения эволюции, которая представляет все линеарно: от начала до конца, от причины к следствию, от рождения до смерти, от появления до исчезновения.

Искусство исчезновения

Однако исчезновение может быть понято и по-другому: как единичное событие и объект специфического желания — желания не быть здесь, отнюдь не негативного.

Как раз наоборот: возможно, это желание увидеть, как выглядит мир в наше отсутствие (фотография), или увидеть, что будет после конца, — после субъекта, вне всякого смысла, за горизонтом исчезновения. Происходит ли там в этом мире еще что-то, незапрограммированное появление чего-либо?

Область чистой вероятности — мир как он есть (но не реальный мир — который не что иное как представление), и возникнуть он может, только если исчезнет вся прибавочная стоимость.

Можно наблюдать уже и первые плоды этого исчезновения другого вида. Это — растворение ценностей, реальности, идеологии, окончательного финала. Но вместе с тем это и игра, возможность игры со всем этим, возможность искусства (но не в культурном и эстетическом смысле), а скорее в смысле искусства войны.

Искусство само по себе не существует. В современную эпоху оно существует благодаря своему исчезновению — не только как искусство заставлять реальность исчезнуть или вытеснить ее на другие подмостки, но и как искусство уничтожать самое себя на протяжении своего осуществления (Гегель). Именно в этом — в том, что оно создало событие, которое было главным; я говорю «было», потому что сегодня искусство, исчезая, не знает, что оно исчезло, и это самое худшее: оно продолжает свое существование в состоянии комы.

Это становится парадигмой всего, что переживает собственное исчезновение. Есть те, кто играет в свое исчезновение, кто играет им как некоей разновидностью жизни, и есть те, кто находится в состоянии исчезновения, и те, кто выживает по ошибке. Очевидно, например, что политическая сцена только отражает тени в пещере и бестелесные существа, что двигаются,

ничего не знают (Список всего, что исчезло таким способом — институты, ценности, индивиды — был бы слишком длинен)

Вполне возможно, что мы сами как вид уже частично сформировались — в клонировании, информатизации и сетях, в этом искусственном выживании, в продлении существования того, что исчезло, но и продолжает исчезать.

В то время как все искусство — есть знание, как исчезнуть перед смертью или же вместо смерти.

В любом случае, ничто не исчезает просто так, все, исчезая, оставляет следы. Проблема в том, что остается, когда все исчезло?

Это немного похоже на Чеширского Кота Льюиса Кэрролла, чья улыбка еще парит в воздухе после исчезновения тела. Или как божий суд: Бог исчез, но оставил после себя свой суд. Теперь улыбка кота ужасает, но улыбка кота без кота ужасает еще более... И сам-то по себе божий суд ужасает, но суд Бога без Бога...

Таким образом, можно предположить, что все, что исчезает — институты, ценности, запреты, идеологии, даже идеи — продолжает существовать тайно и оказывать скрытое влияние – так же как античные боги в христианскую эпоху, которых называли демонами.

Все, что исчезает, пропитывает нашу жизнь микроскопическими дозами, и это часто опаснее, чем власть явных авторитетов. В нашу эпоху толерантности и прозрачности запреты, контроль, неравенство — исчезают одно за другим, но только чтобы лучше интегрироваться в сферу сознания.

Можно даже вообразить нас, следующих по следам своих прошлых жизней, не говоря уже о бессознательном. Ничто никогда не исчезает. Однако не будем впадать в парапсихологию, останемся в границах психологии и посмотрим на исчезновение субъекта, который является в большей или меньшей степени отражением исчезновения реальности.

И в самом деле субъект теряется. Как объект и представитель воли, свободы, образа, власти, знания, истории — он исчезает, оставляя за собой своего призрака, нарциссического двойника.

Субъект исчезает, уступая место рассеянной, подвижной и беспредметной субъективности — эктоплазме, которая все обволакивает и все трансформирует в огромную поверхность, отражающую пустое бестелесное сознание. Все излучает субъективность без объекта — каждая монада, каждая молекула, запутавшаяся в сетях окончательного нарциссизма, в вечном образе-возвращении.

Это образ апокалиптической субъективности, субъективности в конце мира, откуда исчез субъект — не связанный более с тем, чем мог бы быть.

Субъект — жертва стечения обстоятельств, и ничто в этом смысле не противостоит ему — ни объект, ни реальность, ни Другой. Наши главные враги более всего угрожают нам своим исчезновением.

Таким образом, Великое Исчезновение выступает не виртуальным преобразованием вещей, не падением в бездну реальности, но разделением на бесконечность субъектов, последовательным распылением сознания во все промежутки реальности.

В конечном счете сознание (воля, свобода) — повсюду, оно сливается с течением вещей и в результате становится избыточным. Это напоминает тот анализ современного состояния религии, которое представил кардинал Ратцингер: религия, ассимилировавшаяся с миром, соответствует ему (политически, социально, и т. д.) – и тем самым становится излишней. По той же причине становится избыточным искусство: теряющее границу, отделяющую его от жизни, и стремительно банализирующееся.

Можно говорить о положительном исчезновении: исчезновении насилия, угроз, болезни или смерти. Все, что вытеснено и уничтожено, проникает в виде злокачественной вирусной инфильтрации в тело общества и индивида.

Таким образом, невозможно определить исчезновение, исчезновение как форму — как цель или конец (не более, чем появление), что было бы проявлением Добра или Зла.

Если отбросить страх исчезновения чего-либо и просто наблюдать, как совершенно определенным образом будет исчезать множество вещей, то удастся вернуть исчезновению его престиж, силу, влияние. Мы должны снова придать ему его значение — но не как конечной величине, а как величине имманентной, я бы сказал, как жизненной величине существования.

Все, что существует – обосновано в своем исчезновении.

Чтобы видеть вещи во всей их ясности, следует сделать их производными от функции собственного исчезновения. Лучшего метода анализа нет. Неоднозначность нашего отношения к реальности и ее исчезновению.

За каждым изображением стоит исчезновение чего-либо — и это то, что придает изображению его привлекательность. За виртуальной реальностью во всех ее формах (коммуникационной, информационной, цифровой, и т. д.) исчезает реальность — и это то, что привлекает всех людей.

Согласно официальной версии, мы преклоняемся перед культом реальности и принципом реальности. Однако — и именно в этом источник нашего тревожного ожидания — действительно ли реальности мы поклоняемся, или ее исчезновению?

Такова же глобальная ситуация. Точно также мы не можем определиться: воспринимать ли ее как проклятие, в соответствии с распространенной критикой, либо как островок наслаждения, своего рода счастливую судьбу.

Двойной противоречивый постулат, у которого нет разрешения.

От аналогового к цифровому... к гегемонистскому

Самая лучшая иллюстрация этого систематического исчезновения реальности, сумерками которого мы можем насладиться, это актуальная судьба изображения, находящегося в неумолимом переходе от аналога к цифре.

Речь идет о судьбе изображения, которое выступает образцом; поскольку изобретение «технического изображения» во всех его формах — это наше последнее изобретение в неустанном поиске «объективной» реальности, объективной истины, которую бы могла отразить технология...

Создается впечатление, что зеркало вступило в игру и превратило все в виртуальную, цифровую, информационную, численную «реальность». Судьба изображения в этом случае — не более чем деталь в совершающейся антропологической революции.

Лучшей аналогией, призванной иллюстрировать эту революцию, является фотография, ставшая цифровой, — освободившаяся одним ударом, как от негатива, так и от реального мира.

Последствия того и другого неисчислимы — в различных масштабах, конечно. Это — конец существования единичного объекта — с того момента, как он может быть воспроизведен цифровым способом. Конец единичного фотографического акта — с того момента, как изображение может быть стерто или изменено. Конец негатива как неопровержимого доказательства.

В то же время исчезает различие и дистанция, эта пустота между объектом и изображением, которое обнаруживается на стадии негатива. Традиционная фотография — это изображение, порожденное миром, который, благодаря пленке, обретает дополнительное измерение репрезентации.

Цифровое изображение — это изображение, которое приходит прямо из экрана, и сливается с массой всех остальных изображений, исходящих из экрана. Оно следует по течению этого потока, находясь в плену автоматического функционирования аппарата.

Когда вычисление и цифра берут вверх над формой, когда программное обеспечение победило взгляд — можно ли еще говорить о фотографии?

Ведь это не просто некий неожиданный поворот в технике: после обращения в цифру всей аналоговой фотографии — изображение, определяемое как конвергенция света от объекта и света от взгляда — было принесено в жертву, окончательно приговорено.

С распространением цифровых технологий невозможно более найти пленки, чувствительной поверхности или предмета, на который наносится негатив. Мы получаем лишь программы для работы с изображениями, цифровой эффект миллиардов пикселей, — и в то же время, беспрецедентную простоту съемки, воспроизведения, фотосинтеза — неважно чего.

Выражаясь метафорически, все богатство игры в присутствие и отсутствие, появление и исчезновение (а ведь фотографический акт принуждает объект рассеяться, на краткий миг, в его реальности – и здесь нет ничего общего ни с виртуальным изображением, ни с цифровым захватом) – словом, все богатство фотографического жеста отступило перед появлением цифры.

Это мир, само видение мира, изменило его.

Особенно в последнее время сверхбыстрого технического прогресса, родилась абсурдная идея «освободить» реальность с помощью изображения, и «освободить» изображение с помощью цифры.

«Освобождение» этой реальности проходило бы через изобилие и размножение (proliferation). Но это значит — забыть вызов, риск, который и составляет фотографический акт, хрупкость и амбивалентность отношений с объектом — все это случается как некоторая редкость. Можно сказать, что это забвение оборачивается провалом самого взгляда.

Фотография не освобождается!

Еще раз: все это не более чем незначительный пример того, что массово происходит во всех областях, — особенно в области мысли, понятий, языка и представления.

Та же участь дигитализации ожидает и вселенную разума и все пространство мысли.

Шаг за шагом осуществляется один и тот же сценарий: подобно созданию программного обеспечения с помощью бинарной логики 0/1, которая является своего рода всеобщим исчислением, вся символическая артикуляция языка и мысли исчезает.

Скоро не будет более никакой чувствительной поверхности для противоречия, напряжения мысли между иллюзией и реальностью, пробелов, молчания, контрастов — только один непрерывный поток, одна цифровая интегральная схема.

Компьютерный интеллект подготавливает или – лучше — принуждает нас, как в случае с оцифровкой изображения, к той же легкости и переменчивости производства и накопления, «фотосинтезу» всей возможной реальности.

Чудовищная иллюзия — путать мысль с размножением (proliferation) информации, или фотографию с размножением изображений. И чем дальше мы движемся в этом направлении — тем дальше мы оказывается от тайны и от наслаждения — и от того, и от другого.

Один из симптомов этого процесса — чрезмерные привилегии, предоставленные мозгу, — не только в науках о нервной системе, но и во всех областях. Не говоря уже о последнем предложении Ле Лея об организации времени доступа к мозгу (для рекламы Кока-Колы) — превзошедшем своим невольным цинизмом и смехотворностью даже предложение главы отдела культуры мэрии Парижа: «То, для чего нам бы хотелось сделать мозг доступным — это не реклама или капитал — но Культура и Созидание!»

В любом случае, это полная бессмыслица — представлять мозг как приемник, как синаптический терминал, как ментальный экран для воспроизведения реальности. (И уж — раз на то пошло – усматривать определенное соотношение «функционльного» мозга и рынка рекламы менее абсурдно, чем представлять последний проводником «Созидания»!)

Короче говоря, согласно нелепому предположению теории коммуникации («Мы все приемники и передатчики, но не ведаем об этом»), однажды будет создана компьютерная модель мозга — суперкомпьютер в представлении других компьютеров. Мозг и реальность (виртуальная) будут функционировать во взаимодействии, в бесконечном цикле, во взаимном отражении, согласно той же программе. Все это в результате мы называем Искусственным Интеллектом.

В этом контексте мы определенно отдали приоритет мозгу как источнику мысли, мы его утверждаем — за счет всех других форм интеллекта, в особенности интеллекта Зла, отодвинутого на задний план как ненужная функция, — мы утверждаем его Гегемонию, господствующую силу — в точном подобии с силой, что правит в геополитической сфере.

Та же монополия, тот же пирамидальный синтез властей.

Все это характеризует глобальный процесс гегемонии. Фотография и Цифра служат микромоделью для более общего анализа. Эта гегемония постоянно поглощает все негативное в делах человеческих, осуществляет редукцию до самой простой формулы – унитарной и безальтернативной; эти 0/1 — чистая разница потенциалов, цель которой — цифровым образом снять все конфликты.


Продолжение текста.

Tags: Методология
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments