Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Жан Бодрияр: ПОЧЕМУ ВСЕ ЕЩЕ НЕ ИСЧЕЗЛО? Окончание.



Насилие над изображением

Последнее насилие, совершенное над изображением, — это изображение синтезированное, возникшее ex nihilo посредством цифры и компьютера.

Это конец представления изображения, его фундаментальной «иллюзии». В операции синтеза референт более не существует. И у реальности нет более места, чтобы занять его; она возникает сразу уже как Реальность Виртуальная.

Цифровой синтез стирает аналоговое изображение, он стирает реальность как нечто, что можно «представить». Фотографический акт — это момент исчезновения и объекта и субъекта в непрырывной конфронтации. Спусковой тросик фотоаппарата, отменяющий как мир, так и взгляд – на мгновение, на синкопу. Маленькая смерть, которая запускает механическое представление изображения, — этот момент исчезает в цифровом процессе.

Все это неизбежно приводит к смерти фотографии как носителя оригинала. Сущность фотографии, которая исчезает вместе с аналоговым изображением. Аналоговое изображение выявляет последнее направление от субъекта к объекту. Это последняя отсрочка перед рассеиванием и цифровой волной, надвигающейся на нас.

Проблема референции была почти неразрешимой: что есть реальность? Что такое представление? Однако, в случае с Виртуальным референт исчезает — исчезает в процессе технического программирования образа, когда больше нет исходного реального мира, а соответственно, — нет и светочувствительной пленки (также и с языком, который выступает своего рода фотопленкой для идей). Здесь нет больше возможности для представления.

Более того. Аналоговое изображение – и в этом его отличие — это игра с формой исчезновения, дистанции, остановки мира. Это та самая пустота в сердце изображения, о которой говорил Уорхол.

В мире цифр, или – шире — в мире компьютерной графики, нет больше негатива, нет больше «противоположности». Там ничто не умирает, не исчезает. Изображение в этом случае — не более чем результат выполнения инструкций программы, ухудшенное передачей с одного носителя на другой: компьютер, мобильный телефон, телеэкран, и т. д. Автоматика сети соответствует автоматизму создания изображения.

Итак, нужно ли сберечь отсутствие, пустоту, нужно ли сохранить это ничто в сердце изображения?

Устранение смысла обнаруживает суть: изображение более важно, чем то, что оно изображает — совсем как язык более важен, чем то, что он обозначает.

Изображение в каком-то смысле должно быть чуждым самому себе. Не отражать само себя как носитель, не фотографировать само себя. Остаться вымыслом, фабулой, — и отражать нерастворимую фантазию события. Не попасться в свою собственную ловушку, не быть заключенным в свое воспроизведение.

Самое худшее для нас — это как раз невозможность мира без воспроизведения — мира, что не был бы беспрестанно пойман, захвачен, снят на пленку, сфотографирован – еще до того, как увиден. Здесь заключена смертельная опасность для мира «реального», а также и для изображения: с тех пор как оно смешивается с реальностью, погружается в реальность и перерабатывает ее, изображение более не существует – во всяком случае, не существует как исключение, иллюзия, параллельная вселенная.

В визуальном потоке, который нас затопил, — нет времени, чтобы стать изображением.

Я мечтаю о том, чтобы изображение оставалось автоматической записью сингулярности мира; о том же мечтали и иконоборцы в эпоху знаменитых иконоборческих споров в Византии.

Подлинным считалось только то изображение, где божественность представлена была напрямую, как на плате Святой Вероники — автоматический отпечаток божественного лика, без участия руки человеческой (нерукотворный образ), своего рода аналоговая переводная картинка.

Они яростно отвергали все иконы, созданные руками человека (рукотворные), полагая их лишь симулякрами божественного.

Между тем, фотографический акт, напротив — «рукотворный».

Будучи автоматическим отпечатком света, не проходящим через реальность и саму идею реальности, фотография оставалась бы благодаря этому автоматизму прототипом буквального мира, освобожденного от человеческой руки.

Это — мир, производящий сам себя в качестве радикальной иллюзии, чистого следа — вне симуляции, вне человеческого вторжения, но, самое главное, вне истины. Ведь наивысшим продуктом человеческого разума является именно истина и объективная реальность.

Велико желание привнести в фотографию некий смысл. Между тем поступить так означало бы придать объекту какую-то позу. Вещи сами по себе начинаются с расположения в свете смысла, с того момента, как они ощущают на себе взгляд субъекта.

Не было ли у нас всегда глубинных фантазий о мире, который бы существовал без нас? Того самого поэтического искушения увидеть мир в наше отсутствие, освобожденным от всей человеческой, слишком человеческой воли?

Интенсивное удовольствие поэтического языка заключается в том, чтобы видеть, как он функционирует сам по себе, в своей материальности, буквальности, без прохождения смысла; вот что нас очаровывает. То же самое с анаграммами, анаморфозой, с «фигурой на ковре».

Исчезающая Точка Языка.

Разве фотография не работает в качестве «проявителя» — в двух смыслах этого слова, техническом и метафизическом, «изображения на ковре».

Исчезающая Точка Изображения.

Серия — это почти неизбежно для фото, по причине того что фотоаппарат (особенно цифровой) стремится к бесконечной эксплуатации своих возможностей.

Из-за отсутствия подробностей, из-за исчерпания смысла и облика, серийное и цифровое изображение заполняет пустоту, размножая само себя.

В предельном случае, который и является нашим актуальным состоянием, мы приходим к бесконечной серии кадров. Но это более не фотография, и говоря буквально, даже не изображение. Это, скорее, часть уничтожения изображения. Уничтожение совершается постоянно всеми изображениями, которые накапливаются, «тематическими» последовательностями, бесконечно иллюстрирующими такие же – накапливающиеся — события и аннулирующими друг друга вплоть до полного отсутствия информации.

Есть насилие, совершенное над миром, но есть и насилие над изображением, над суверенитетом изображения. Необходимо, чтобы изображение было независимым, чтобы оно имело свое собственное символическое пространство. Если изображения живы («эстетическая» составляющая здесь не затрагивается), они обеспечивают это символическое пространство, исключая бесконечность других пространств. Существует постоянное соперничество между (настоящими) изображениями. Но совершенно иначе обстоит дело с цифрой, где последовательность изображений напоминает последовательность генома.

Противоположностью была бы фотография как чистая абстракция -- cosa mentale, то есть созерцание в голове уже сфотографированного мира — без необходимости его непосредственной визуализации. Вообразим, что мир именно таков на самом деле, как изменил его объектив. Это — своего рода внутренний экстаз фотографии.

Мы наблюдаем тотальное ослабление изображения: фото может потеряться в галлюцинирующей фрагментации, в техническом бреду «визуализированности любой ценой», где все требует проявления во фрактальном и микроскопическом масштабе.

Это уже не исчезновение в игре форм, но автоматическое замещение, когда мир сам переключается с одного изображения на другое. Точно так же индивид может раствориться в ментальной диаспоре сети и спектральности.

Последняя стадия этого ослабления — это синтезированное изображение. Сравнить хотя бы фальшивые фото умирающей Дианы, сфабрикованные в съемочной студии — и фото в прямом эфире, отражающее неотменяемое мгновение — по ту сторону актуальности в виртуальном пространстве, где изображение утрачивает всякую связь со временем.

В виртуальном изображении нет ничего от точности, от той «точки» во времени, в которой было сделано аналоговое изображение.Ранее, во времена реального мира, если можно так выразиться, фотография, согласно Барту, была свидетелем отсутствия без отсылки к чему-либо — отсутствием чего-то такого, что было продемонстрировано раз и навсегда.

Что же касается цифрового фото — оно в реальном времени свидетельствует о вещах, у которых никогда и не было места; однако их отсутствие ничего не меняет.

В этом цифровом освобождении фотографического акта, в этом безличном процессе, где посредник сам по себе порождает изображения в цепи, опираясь лишь на технические возможности, можно увидеть конечную форму серийности. Это своего рода эквивалент искусственного интеллекта — в сфере изображения. Можно рассматривать изображения, полученные цифровой камерой, как бесконечную серию — со всеми вытекающими возможностями для манипуляции, игры, исправления, воспроизведения… Всем тем, что принципиально невозможно, невероятно для мира «аналогового».

Здесь же и конец всякого саспенса: изображение теперь располагается в одной плоскости с самой изображаемой сценой, что образует нелепую близость 9и выглядит, наверное, настоящим чудом — в сравнении с медленно выползающим изображением полароида).

Вот чего не хватает цифре: времени проявления. Без него она — не более чем случайный сегмент вселенской пикселизации, у которого нет ничего общего ни со взглядом, ни с негативом, ни с расстоянием.

Новое, глобальное, видение мира подразумевает подчинение всех вещей одной и той же программе, зависимость всех изображений от одного и того же «генома». Вот почему было бы ошибкой трактовать переход к цифровым технологиям как простой технический прогресс, как высшую форму автоматизации, или как окончательное освобождение изображения.

Это действительно последний предел: требуется с помощью цифры очистить путь интегральному изображению, свободному от ограничений реальности. И не будет притянутой за уши аналогия, которая расширяет эту революцию на человеческое бытие вообще, свободное отныне, благодаря этому цифровому разуму, оперировать с интегральной индивидуальностью, свободное от всей истории и всех субъективных ограничений.

Со момента возвышения этой машины, в которой аккумулируется весь человеческий разум, и которой обеспечена полная автономия, становится ясно, что человек существует только за счет своей собственной смерти. Он становится бессмертным за счет технологического исчезновения, за счет своего включения в цифровой порядок.

"Живой символ дисперсии, идеальный паук, который плетет свои сети и одновременно плетет сам себя из собственной сети"

Еще лучше: я не являюсь ни мухой, пойманной в сеть, на пауком, который кее плетет, я сам — сеть, распространяющаяся во всех направлениях, без какого либо центра. Нет ничего, что я мог назвать собой". (Джеймс Элкинс — прим. английского переводчика)

Это — открытая форма бессмертия. На самом деле когда речь идет о человеческом виде, выбор уже сделан, и он заключается в превосходстве Искусственного Интеллекта. Это пределы этого систематического исчезновения, которое, кажется, имеет место повсюду, но чья динамика остается загадкой (О чем мечтают электрические овцы? — мог бы спросить Филипп Дик), и которые порождают некоторые вопросы, парадоксы: Обречено ли все исчезнуть — или, более точно, не исчезло ли уже все? (Это связано с другим парадоксом, пришедшим из философии, — парадоксом, у которого никогда не было основания: Почему есть нечто, а не ничто? )

Почему все не универсально?

Мы очарованы фантазиями об интегральной реальности, альфе и омеге цифрового программирования. Реальность — это лейтмотив и одержимость любого дискурса. Но не очарованы ли мы, более чем реальностью, угасанием реальности, ее неминуемым исчезновением?

Отсюда возникает действительно загадочный вопрос: как этой непреодолимой мировой силе удается стирать различия в мире, уничтожать его в его крайней сингулярности? И почему мир настолько легко становится подвержен этому уничтожению, этой диктатуре интегральной реальности; как он может быть очарован этим — не реальностью, но исчезновением реальности?

Отсюда следует и другой вопрос: в чем источник хрупкости, уязвимости этой глобальной силы перед событиями, которые сами по себе малы и незначительны (неконтролируемые события, терроризм, фотографии из Абу-Грейб и т. д.)?

Вместо того, чтобы искать бесконечно ответы на эти неразрешимые вопросы, следует обратить внимание на другую, антропологическую революцию, прямо противоположную нашей современной цифровой революции. Ее никогда не брали в расчет (можно даже сказать, что этот вопрос никогда не ставился – разве что в ересях, моментально исчезнувших).

Двойственность

Неприкосновенное золотое правило двойственности.

Не нужно углубляться в антропологию, чтобы найти этот корень человеческого бытия. Он – повсюду; он не только всегда оставляет без ответа вопросы, заданные выше, но и вечно обрекает на неудачу человеческие начинания. (К нему относится все, что основано на синтезе, интегральности и умышленном забвении всех непокорных форм, все, что не обобщается или не примиряется...)

Нормальное человеческое бытие всегда существует в зависимости или сопротивлении своей модели (что бы это ни было: модель действия, социальный или воображаемый проект), но в то же время, в постоянном вызове к этой модели. Человек мотивирован и де-мотивирован одновременно.

Нет нужды обращаться к психологии, психоанализу или к какой-либо другой науке для этого. Эти науки существуют только чтобы примирить непримиримое. Следовательно, человек всегда делает одновременно все, чтобы его проект преуспел и чтобы он потерпел неудачу.

Речь не идет об ослаблении, извращении или тяги к смерти.

Все это заложено в первичной двойственности человека, в этом он черпает свою противодействующую энергию. Это нормально для человека, и все, что ему поможет примириться с самим собой и найти ответ на вопросы заданные выше, приходит на смену заблуждению и мистификации.

Ненормален сегодня тот, кто живет не иначе как в одностороннем и позитивном согласии с тем, что он делает и кем является. Подчинение, полный досмотр (совершенно нормализованное бытие). Бесчисленные индивиды, сплотившиеся в реальности, в их собственной реальности для постепенного изживания всех двойственных и неразрешимых качеств. И тайна этой положительной кристаллизации, снятия сомнений о реальности, необходимой реальности, остается нераскрытой. Это ставит вопрос о разуме Зла.

Мы упрощаем себя посредством технической манипуляции.

И это упрощение доходит до безумия, когда появляется цифровая манипуляция. Во что же тогда превращается "чревовещание" Зла? С ним происходит то же, что и с радикализмом: когда он испаряется из индивида, без остатка отождествившегося с самим собой и гомогенизированного цифровой благодатью, когда всякое критическое мышление исчезает, — тогда радикальность переходит на сами предметы.

«Чревовещание» Зла само становится технологией.

Поэтому двойственность не может быть ни исключена, ни ликвидирована — это правило игры, что-то вроде пакта о ненападении, который гарантирует обратимость вещей.

Таким образом, если собственная двойственность покинет человека, тогда роли поменяются: это машина, которая барахлит, которая становится извращенной, дьявольской, чревовещает. Двойственность весело переходит на другую сторону. Если субъективная ирония исчезает — она исчезает в игре цифр — тогда ирония становится объективной. Или становится тишиной.

В начале было Слово. Но только после того как была Тишина. Сам Конец исчез...

Январь 2007

Перевод с французского — Алеся Болгова (под ред. Яны Бражниковой)

Pourquoi tout n'a-t-il pas déjà disparu? изд. L'Herne 2008

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments