analitik_2009 (analitik_2009) wrote in m_introduction,
analitik_2009
analitik_2009
m_introduction

Categories:

Что будет после капитализма? Продолжение.



Преимущества идеи «народного предприятия» заключаются в том, что эта идея неоднократно реализовывалась, так что «утопической» или «нереалистичной» ее никак не назовешь — более того, сегодня можно указывать примеры достаточно «массированного» использования коллективной собственности.  В обороте общественных дискуссий находится четыре крупных примера коллективизма в производстве: во-первых, рабочее самоуправление на предприятиях социалистической Югославии, во-вторых, израильские кибуцы, в-третьих, испанское (точнее, басконское) кооперативное объединение «Мондрагон», и в-четвертых, действующий в США «План участия работников в акционерной собственности» (Employee Stock Ownership Plan — ESOP).

Примеры эти показывают, что коллективные предприятия существовать могут, но никаких особых преимуществ с точки зрения конкурентоспособности или эффективности производства они не дают и целей качественного повышения доходов трудящихся также не достигают. Скажем, югославская экономика, в которой рабочее самоуправление прихотливо сочеталось с бюрократическим планированием (как и экономики других социалистических стран), отставала от экономики Запада по темпам роста производительности труда и внедрению инноваций. Если же говорить о влиянии рабочего самоуправления, то оно выразилось прежде всего в том, что темпы роста зарплаты в Югославии обгоняли темпы роста производительности труда, результатом чего стала затяжная инфляция: начиная с 1970-х годов ее уровень превышал 20% в год, что было гораздо больше, чем в других соцстранах.

Анализ показывает, что нет ничего такого, что умели бы народные предприятия и при этом не умели частнокапиталистические. А наоборот — есть: по сравнению с капиталистическими предприятиями коллективным гораздо труднее регулировать численность персонала — поскольку уволить акционера, имеющего право голоса и права на прибыль, гораздо труднее. Кроме того, народные предприятия гораздо менее свободны в поиске инвестиционных ресурсов — ведь любой внешний инвестор, ставший совладельцем предприятия, может ущемить власть трудового коллектива и тем самым лишить предприятие «социалистической невинности».

Вадим Белоцерковский, столкнувшись с последней проблемой, предлагает государству создать специальные инвестиционные фонды, снабжающие коллективные предприятия инвестиционными ресурсами, но обязанные по возможности быстро выходить из капитала предприятий, продавая свои доли трудовому коллективу. Да, такое решение вполне возможно — но очевидно, что это лишь костыль, который несопоставим по своей результативности с той свободой поиска инвестиций, которой обладают капиталистические компании.

Вадим Белоцерковский также обнаружил, что, в отличие от капиталистических предприятий, народные не должны поглощать друг друга, и поэтому предлагает ввести в обществе будущего запрет на поглощение компаний. И опять — мы здесь видим ограничение степени свободы без какой-либо компенсации.

Проблема взаимоотношений коллективных предприятий с внешними инвесторами является частным случаем более общей проблемы: народные предприятия довольно легко вырождаются в капиталистические. Если работника предприятия увольняют, но он сохраняет за собой пай — он превращается в обычного акционера. Еще более распространена противоположная ситуация: когда народное предприятие набирает новых работников, но при этом не дает им права совладельцев, старые работники — владельцы паев — выступают по отношению к новым в качестве коллективного эксплуататора. Как сообщает  Г. Я. Ракитская, в Испании действует закон, по которому численность работников кооперативов, не являющихся пайщиками, не должна превышать 10% от численности персонала, однако на практике в кооперативах «Мондрагона» эту норму обходят[11]. В Израиле же, где подобных законодательных ограничений нет, нередки случаи, когда большинство членов кибуца не работают на принадлежащих кибуцу предприятиях, выступая таким образом в качестве «коллективных эксплуататоров» по отношению к наемным работникам, набираемым из числа тех, кто в Израиле занимает низовые ниши рынка труда, т. е. арабов и новых эмигрантов.

В связи с этим представляется вполне резонным замечание Вадима Межуева — тоже социалиста, но скептически относящегося к идеям «народных предприятий», — что субъект частной собственности может быть и коллективным, но собственность от этого не перестает быть частной[12].

«Нам внятно все…»

Поскольку слишком многие соображения не позволяют с уверенностью утверждать, что будущее посткапиталистическое общество может быть построено только на основе государственной или только на основе коллективной собственности, то огромное количество левых организаций или левых мыслителей пришли к компромиссной идее, что в обществе будущего — или, по крайней мере, в обществе, играющем роль переходного от капиталистического, — не будет одного доминирующего типа собственности, а будет «многоукладная экономика» и «равноправие» всех форм собственности. Идея эта чрезвычайно популярна, она присутствует в теоретических документах множества существующих или существовавших после крушения СССР левых организаций и партий и пропагандируется в написанных уже в XXI веке книгах о будущем социализма, в частности, в работах бывшего секретаря ЦК КПСС, а ныне сотрудника «Горбачев-фонда» Вадима Медведева, в выдвинутой видным врачом-эпидемиологом Игорем Гундаровым теории «Социогуманизма», в трудах юриста Андрея Мушкина, считающего, что будущее человечества — за шведским социализмом, и т. д.  и  т. п. Вадим Медведев вообще — ссылаясь при этом на польского экономиста Лешека Бальцеровича — настаивает, что различия между всеми формами собственности стираются[13].

Идея эта как политическая программа не может вызывать больших возражений хотя бы потому, что уже является реальностью современного мира.  В некотором смысле можно считать, что эта программа начала реализовываться. Кстати, многие левые авторы как раз и видят в многообразии форм собственности доказательство социалистических перспектив человечества. Однако не совсем ясно, к какому именно «обществу будущего» можно дойти через «смешанные формы». Все формы собственности, сосуществование которых предполагают теории равноправия, довольно старые, хорошо известные формы общественных отношений, каждая из которых уже показала свой потенциал и ни одна из которых пока что не породила жизнеспособной альтернативы капитализму.

Эклектичная смесь старых форм не является каким-то принципиально новым типом социальных отношений. Тем более что правовые и политические условия современных капиталистических государств вовсе не дискредитируют «альтернативные» формы и предоставляют полную свободу для их сосуществования. Но в рыночной конкуренции с частной собственностью государственные и коллективные предприятия, как правило, выиграть не могут. Поэтому под лозунгом «равноправия всех форм собственности» обычно скрываются мечтания об увеличении доли альтернативных форм, а единственным способом достижения этой цели является сознательное поощрение альтернативных форм собственности средствами государственной политики. С этой точки зрения политика Владимира Путина, восстановившего в России мощный государственный сектор экономики, находится вполне в рамках теории «равноправия форм» и вроде бы ведет нас в будущее.

Но что хочется подчеркнуть — в теории равноправия не содержится абсолютно никакой новой идеи. По сути, это классический вариант социализма, вот уже более 100 лет надеющегося, что частные предприятия удастся вытеснить с помощью государственных, муниципальных или кооперативных. К реализации этих упований сейчас мы не ближе, чем 100 лет назад.

Во многом теория равноправия является последствием поражения классического социализма: после крушения советской модели многие левые уже не могут себе позволить требовать прямого устранения частной собственности — и в силу этого выдвигают компромиссные требования. Но это — не новаторская и перспективная идея, а именно компромисс между капитализмом и старым, классическим, во многом потерпевшим поражение социализмом.

Художник на рынке

В основе рынка лежит процедура обмена. Обмен абсолютно необходим любому хозяйству, поскольку любое совершенное человеком действие может быть повторено лишь в том случае, если будут компенсированы затраты на его совершение. Если затраты не компенсируются, то всякий полезный акт, например акт по производству товара, не может быть повторен, так как производитель не может достать сырье и инструменты, да и сам в конце концов умирает с голоду. Чтобы экономика не останавливалась, любой производитель должен получать компенсацию своих издержек, и это возмещение происходит на рынке, а именно — в форме обмена результатов производства на другие результаты, которые могут служить компенсацией. Рынок играет для организации экономики совершенно фундаментальную роль, во всяком случае, более фундаментальную, чем наемный труд, — тем более что рыночный обмен возник раньше капитализма и, быть может, имеет все шансы его пережить.

Для того чтобы отказаться от рыночного обмена, необходимо развести два составляющих обмен действия — предложение производителем своих товаров и услуг потребителю и получение им компенсации своих издержек. Широко известно, как это можно сделать с помощью насильственных, административных методов, когда некая властная инстанция отчуждает результат труда у производителя и сама же поставляет ему средства производства и средства существования. Так устроены и рабовладельческое хозяйство в Древнем Риме, и социалистическая плановая экономика. Недостатки этого метода широко известны, хотя он и является вполне работоспособным. Феодальное хозяйство могло строиться на отчуждении результатов труда, почти не заботясь о компенсации, — так устроена любая налоговая система, но таким образом может отчуждаться лишь меньшая часть произведенного продукта.

Утопия коммунистического труда, по-видимому, предполагает, что если все члены общества будут трудиться, не заботясь о компенсации своих усилий, то в результате общество будет располагать достаточным количеством продуктов, чтобы компенсировать любые совершенные затраты, то есть на место рынка приходит некий общий фонд благ, куда все вкладывают плоды труда, не думая о награде, но из которого при этом — независимо от вложенного труда — берут вознаграждение.

У этой умозрительной системы имеются две важные проблемы. Во-первых, проблема баланса спроса и предложения, проблема ориентации производителей именно на нужные потребителям цели. Вторая же — и самая важная, самая грандиозная проблема, которая в свое время погубила мировую социалистическую систему, — это проблема мотивации производителя. Среди всех известных истории хозяйственных систем именно рыночная экономика наилучшим образом решила проблему трудовой мотивации, и решила именно за счет принципа обмена, когда каждое полезное потребителю трудовое усилие так или иначе вознаграждается.

О проблеме баланса спроса и предложения современные социалисты не могут сказать ничего, кроме выражения надежд на возрождение различных форм регулирования рынка — либо государственного, либо идущего от неких низовых форм самоуправления.

Но вот для проблемы мотивации в современных посткапиталистических штудиях есть одно уже почти что стереотипное решение. Имя ему — творческий труд, который в будущем потеснит, а может быть, даже и вытеснит труд обыденный, рутинный и тяжелый. Еще Оскар Уайльд в начале ХХ века выражал надежду, что социализм позволит всем людям, не заботясь о хлебе насущном, выражать себя в искусстве. Сегодня это направление, которое можно было бы назвать «креативизмом», становится составной частью социалистических мечтаний — в частности, у таких российских мыслителей, как Владислав Иноземцев и Александр Бузгалин.

Например, Александр Бузгалин пишет, что мы стоим на пороге «новой Касталии», мира творцов, путь в будущее идет через приоритетное развитие «креатосферы», о чем говорят книги Ефремова и Стругацких[14]. Именно с точки зрения поиска альтернативы рыночной мотивации идея доминирования творческого труда имеет очень важное значение. Поскольку, как мы это видим, наблюдая многих людей творческих профессий, творческий труд содержит вознаграждение в самом себе, заниматься им — удовольствие, творческие люди готовы отдаваться своему призванию, не обращая внимания на материальное вознаграждение, то можно предположить, что в экономике, построенной исключительно на творческом труде, все участники будут трудиться, не обращая внимания на предлагаемые компенсации, а значит, проблема мотивации будет решена. Так, по словам ростовского философа Евгения Режабека, ссылающегося на американского экономиста Йозефа Шумпетера и польского философа Адама Шаффа, происходящая в современной экономике информационно-компьютерная революция приводит к тому, что «нормы и принципы, утвердившиеся в сфере „свободного духовного производства”  (К. Маркс), в сфере творческого саморазвития личности будут распространены на все области общественной жизни», в результате «принцип самовозрастания капитала будет вытеснен другим, более эффективным принципом, избавляющим материальное производство от внешнего пришпоривания со стороны меновой формы стоимости»[15].

Опять же, для советского гуманитария здесь нет ничего нового: в СССР идея, что при коммунизме будет преобладать творческий труд, была составной частью размышлений о грядущем коммунистическом обществе начиная самое позднее с 1920-х годов — с той лишь разницей, что первоначально речь шла не столько об изменении состава профессий, сколько о выработке «творческого отношения» все к тому же самому материальному труду. Но сейчас у старых коммунистических мечтаний появилось новое основание — теории постиндустриального общества, фиксирующие нарастание роли работы с информацией вообще и творческой работы — в особенности. Поэтому сегодня пророки новой Касталии ссылаются не столько на Маркса и Энгельса, сколько на теоретиков постиндустриализма — Даниеля Белла, Джона Гэлбрейта, Алена Турена, Элвина Тоффлера.

Пожалуй, нет очевидных аргументов, с помощью которых можно было бы однозначно доказать, что подобный сценарий преодоления рыночного обмена совершенно невозможен. Хотя, разумеется, если он и возможен, то только в отдаленном будущем. Но есть некоторые побочные соображения.

На самом-то деле, такой феномен, как «творческий труд», с научной точки зрения мало изучен. Многочисленные мыслители, уповающие, что он преобразит социальный строй — от Оскара Уайльда до Владислава Иноземцева, пользуются примерно теми же представлениями о творчестве, которые были заложены еще романтиками в начале XIX века. А представления эти во многом представляли собой идеологию нарождавшегося и осознававшего свою автономию сословия представителей творческих профессий. Писатели, художники и философы не только зарабатывали своим ремеслом, но и создавали сказку о себе как о бескорыстных, гипермотивированных и готовых на чудеса самопожертвования «сверхтружениках». Да, это не было чистой ложью, и множество наблюдений за творческими людьми подтверждает правомерность этой «сказки». Но из этого еще не следует, что мы имеем право на универсальные выводы о человеческой природе.

Какому проценту населения доступны радости творческого труда? В какой степени эта склонность к творчеству предопределена наследственностью?  В какой степени мотивация к творческому труду связана с материальным вознаграждением? В какой — с удовлетворением честолюбия? В какой степени творческий труд обладает теми свойствами, которыми он обладает именно потому, что функционирует в контексте иного, в частности, наемного, капиталистического труда? Ответов, выходящих за пределы бытовых наблюдений и беллетристических штампов, нет, серьезные социологические, психологические и экономические исследования творческого труда неизвестны, во всяком случае, они не находятся в «обороте» у занимающихся посткапитализмом авторов.

Научная фантастика, как известно, предлагает и такие пессимистические сценарии, в которых вытеснение рутинного, малоинтеллектуального и тяжелого труда часто сопровождается вытеснением человека из сферы труда вообще. В этом случае радости творчества будут доступны лишь меньшинству, оставшемуся в сфере производства, а остальные будут обречены на безработицу/безделье. Говоря языком научной фантастики, надежды на торжество творческого труда во многом связаны с тем, что машины могут лучше человека выполнять рутинные функции, но не способны к творчеству. Однако в наши дни, когда компьютеры начали обыгрывать чемпиона мира в шахматы и когда ставится вопрос о конструировании компьютеров, превосходящих человеческий мозг по совокупной информационной мощи, такой уверенности уже нет. Возникают опасения, что раньше чем в мире исчезнет необходимость в рутинном физическом труде, в наиболее развитых странах технические системы начнут вытеснять и людей творческого труда.

Мир без копирайта

Теория постиндустриальной экономики порождает еще один ряд идей по преодолению рыночного обмена, связанных со спецификой информационной экономики. Предполагается, что поскольку стоимость копирования информационного продукта совершенно ничтожна, при потреблении информационный продукт, в отличие от обычного, не уничтожается, и поскольку в сфере информации можно буквально накормить пятью хлебами весь мир, то это значит, что производство информационных продуктов также становится бесплатным.

На знамени этой концепции написано «Википедия». Всемирная сетевая энциклопедия, ставшая к настоящему моменту важнейшим элементом информационной инфраструктуры и при этом базирующаяся на бесплатном труде волонтеров, настолько поразила социальных аналитиков, что сегодня в Википедии зачастую видят прообраз нового экономического строя. Некоторые полагают, что Википедия наконец-то показала, как именно могут сбыться вековые чаяния коммунистов и анархистов.

Среди находящихся в этом русле публикаций последнего времени можно было бы назвать изданный на русском языке доклад Копенгагенского института исследований будущего «Анархономика», в котором также говорится о глобальной тенденции роста количества бесплатно предоставляемых, а иногда и бесплатно изготавливаемых товаров и услуг и о том, что эта тенденция может выйти за пределы Интернета и охватить реальный сектор экономики.

С теорией бесплатного производства информации тесно связана борьба с копирайтом — крайне серьезное политическое движение, обладающее всемирным размахом, уже породившее так называемые пиратские политические партии. Противники копирайта уверены, что борются за цивилизацию. Вполне в русле этого движения Александр Бузгалин утверждает, что копирайт — механизм подавления ростков «пострыночного общества»[16], и вообще «для информационного общества частная собственность и рыночная модель отношений становятся неадекватными»[17]. Профессор Пермского госуниверситета Владимир Орлов выдвигает гипотезу, что в будущем на место рыночной стоимости придет некая «информационная емкость продукта», определять которую будут уже не стихийно, а в плановом порядке[18].

Разумеется, возникает вопрос: даже если информационные продукты можно копировать совершенно бесплатно, то непонятно, как же быть с грубо-материальными товарами и услугами, которые копировать невозможно? Однако эта трудность преодолевается изящной концепцией, выдвинутой российско-молдавским мыслителем, историком и футурологом Сергеем Эрлихом[19]. По мнению Эрлиха, в условиях всякой общественной формации существуют доминирующие общественные отношения, которые индуктивно влияют на все общество, так что даже в сферах, прямо ими не затронутых или способных без них обойтись, отношения перестраиваются, чтобы становиться похожими на «главные» отношения эпохи. Так, при капитализме главными являются товарно-денежные отношения, в результате чего рыночная психология и рыночные принципы проникают всюду — от семейной жизни до высокого искусства. Аналогичным образом, в обществе будущего доминирующим станет бесплатное производство информационных продуктов, но индуктивно подобные же подходы распространятся и на неинформационное производство. Таким образом, футуролог не обязан точно предсказывать, как будет происходить производство неинформационных благ, — достаточно просто апеллировать к духу будущей коммунистической формации.

Разумеется, энтузиастам «бесплатной информации» стоило бы помнить, что если копирование информационной продукции и дешево (хотя и не бесплатно), то производство требует больших затрат и, следовательно, может поддерживаться только благодаря механизмам компенсации этих затрат, инструментом чего и выступает копирайт. Если бы не существовало механизма рыночного возмещения инвестиций, то такое дорогостоящее информационное производство, как кинематограф, скорее всего просто прекратило бы свое существование, ограничившись небольшим сектором авторского кино.

Более того: дешевыми информационные продукты могут быть только в том, далеком от коммунистических упований случае, когда небольшое количество творцов поставляют продукцию большому количеству потребителей, между которыми и распределяются затраты. Неудивительно, что такой крупнейший современный теоретик информационного общества, как Мануэль Кастельс, специально оговаривается, что грядущие перемены не устраняют капитализма, и скорее речь надо вести об «информациональном капитализме».

Иллюзия «устарелости» копирайта во многом объясняется тем простым фактом, что в современном Интернете информационные продукты сравнительно легко украсть. Однако легкость воровства не решает проблемы компенсации затрат производителей. Между тем в сфере воровства, как правило, присутствует классическое соревнование брони и снаряда. Сейчас побеждает «снаряд», то есть средства воровства, но вполне мыслима система, когда в Мировой сети будет обеспечена тотальная система учета — кто и что скачал и кто каким информпродуктом воспользовался, так что взыскивать средства за использование платной информации не представит никакого труда.

Впрочем, у современных социалистов есть идея, как можно обеспечить оплату затрат производителям вне рыночного обмена. Для этого должна применяться так называемая «благодарственная оплата». В качестве образца здесь взят опыт некоторых писателей и музыкантов, которые, устав бороться с пиратами, выставили свои произведения в Интернете в свободный доступ, предложив всем желающим добровольно, в порядке благодарности за прослушанные произведения перевести оплату (обычно произвольных размеров) на указанный счет. Профессор Высшей школы экономики Александр Долгин разработал подробную теорию, как вся мировая экономика могла бы перейти на принципы благодарственной оплаты. Сегодня существуют случаи, когда известным музыкантам удавалось заработать благодаря благодарственной оплате даже больше, чем они могли бы это сделать обычными, «рыночными» методами. Однако все же нет доказательств, что вся экономика в целом могла бы существовать на таких принципах, не введя большинство производителей в невосполнимые убытки.

Философы у власти

Многие авторы, приветствующие распространение высококвалифицированного, ориентированного на информацию и креативного по сути труда и видящие в нем исток новых общественных отношений, думают не только и даже не столько о новой мотивации трудовой деятельности, сколько о социальных последствиях распространения творческих профессий, и, в частности, о влиянии на соотношение «управляющих и управляемых», на то, что в марксизме именуют «классовым антагонизмом».

Так возникают теории «капитализма без капиталистов», в соответствии с которыми собственники бизнеса постепенно уходят в тень и элита начинает комплектоваться по принципу компетентности.

Если теории такого рода и претендуют на то, чтобы говорить о новом посткапиталистическом обществе, то только в том смысле, что они, не трогая способ производства как таковой, описывают новые принципы функционирования элиты. Теперь вместо, казалось бы, столь естественного для капитализма богатства источником элитарности становятся способность управления информационными потоками и другие подобные способности. Многие авторы этого направления даже утверждают, что информационная революция наконец-то приведет человечество к столь желанной меритократии, то есть системе, при которой социальное возвышение человека предопределяется исключительно его талантами. Следует отметить, что об этом писали отнюдь не только левые мыслители, но и самые известные теоретики постиндустрального или «нового индустриального» общества — такие, как Гэлбрейт, Дракер, Тоффлер и Белл, которые утверждали, что в новом обществе капиталистов-собственников вытесняют технократы, главным достоинством которых является их управленческая квалификация.

Теории технократической революции появились еще в 1970-х годах, а сегодня вместо инженерной и управленческой квалификации утописты требуют от новых меритократов умения управлять информационными сетями. Очень характерна теория «нетократии», выдвинутая шведскими писателями и тележурналистами А. Бардом и Я. Зодерквистом: по их словам, после капитализма власть переходит к новой элите-нетократии, «решающим фактором, управляющим положением индивидуума в этой иерархии, служит его или ее привлекательность для сети, то есть способность абсорбировать, сортировать, оценивать и генерировать внимание к себе и ценной информации»[20]. Вдохновленный подобными надеждами Владислав Иноземцев уверен, что в новом обществе элитариями становятся те, кто может воспользоваться знаниями и информацией, так что «впервые в истории условием принадлежности к господствующему классу становится не право распоряжаться благом, а способность им воспользоваться»[21]. Основатель движения «Суть времени» Сергей Кургинян также выдвигает лозунг «меритократической революции».

Вне зависимости от того, насколько правомерны надежды на торжество меритократии, остается нерешенным главный вопрос — о принципах экономики, об отношениях труда и капитала и о рынке. Вполне мыслим меритократический капитализм, вполне можно себе представить, что карьеру в крупных капиталистических корпорациях можно делать лишь благодаря способностям, и акционер, лишенный способностей, — например, способностей к переработке информации — в лучшем случае остается рантье. Но от этого корпорация не перестает быть капиталистическим предприятием, хотя с социологической точки зрения это, конечно, капитализм нового типа. Меритократическая элита вполне может выполнять функцию топ-менеджмента на службе капитала, использующего наемный труд и рыночный обмен. Маркс бы, вероятно, сказал, что «технократия» является новой формой классового господства.

Стоит также заметить, что, согласно современным данным, человеческие способности предопределяются во многом генетикой. Поэтому, если общество выровняет доступ к образованию, меритократия обернется диктатурой «прирожденной аристократии», поскольку сегодня преодолеть свою генетическую ущербность невозможно. Впрочем, может быть, на помощь придут биотехнологии.

Продолжение дальше.

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments