Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Category:

Размышления о лжи

Элиминация фактов как форма насилия — статья крупнейшего историка науки ХХ века.

Размышления о лжи

Александр Койре (1892–1964) известен во всем мире как историк науки, один из создателей концепции «научной революции» XVII века. Но наравне с другим выходцем из России, Александром Кожевом (Кожевниковым), он также был популяризатором немецкой философии во Франции, одним из самых острых социальных мыслителей, соединившим немецкую традицию спекулятивной философии и французскую традицию интеллектуальной публичности. «Размышления о лжи» были впервые опубликованы в журнале «Renaissance» в 1943 году.

Никогда не лгали так, как в наше время. Ни так нагло, ни так систематично и постоянно. Кто-то, возможно, скажет, что в этом нет ничего особенного, что ложь стара как мир или по крайней мере как человек, mendax ab initio [1]; что политическая ложь родилась вместе с самой цивилизацией и что история постоянно нас ей учит; и, наконец, если не углубляться в прошлое, что лживая пропаганда Первой мировой войны и предвыборная ложь последовавшей за ней эпохи достигли таких уровней и установили такие рекорды, которые будет очень трудно превзойти.

Пожалуй, все это верно. Или почти все. Безусловно, человек определяется речью, а последняя вводит возможность лжи, и не в обиду Порфирию будет сказано, лгать в гораздо большей степени свойственно человеку, чем смеяться. Верно и то, что политическая ложь существовала всегда, а правила и техники того, что когда-то называли демагогией, а сегодня пропагандой, были систематизированы и кодифицированы тысячи лет назад [2]. И, безусловно, именно плоды этих техник, пропаганда позабытых и покоящихся в пыли империй все еще обращаются к нам сегодня с высоты стен Карнака и скал Анкары.

Несомненно, человек лгал всегда. Лгал самому себе. И другим. Лгал ради удовольствия — удовольствия реализовывать эту удивительную способность «говорить то, чего нет», и создавать собственным словом мир, единственным автором и причиной которого является он сам. Лгал также, чтобы защитить себя: ложь — это оружие. Оружие, предпочитаемое низшим и слабым [3], который, обманывая противника, самоутверждается перед ним и мстит ему [4].

Однако мы не собираемся проводить феноменологический анализ лжи, изучать то место, которое она занимает в структуре человеческого бытия: это составило бы том. Мы бы хотели поразмышлять немного о лжи современной, в особенности о современной политической лжи. Так как, несмотря на ту критику, которая будет сделана в наш адрес, и ту, которая исходит от нас самих, мы все же убеждены в том, что в этой области, quo nihil antiquis [5], современная эпоха, или, точнее, тоталитарные режимы, ввели серьезные новшества.

Инновация, наверное, не тотальна, и тоталитарные режимы лишь довели до конца некоторые тенденции, установки и техники, которые существовали задолго до них. Нет ничего абсолютно нового в этом мире, все имеет свои истоки, свои корни и свое начало; и всякий феномен, понятие и тенденция, доведенные до конца, изменяются и трансформируются в нечто принципиально другое.

Итак, мы настаиваем на том, что никогда не лгали так, как в наше время, и что никогда не лгали столь массово и столь тотально, как сегодня.

Никогда не лгали так… действительно, день за днем, час за часом, минута за минутой потоки лжи изливаются на мир. Речь, текст, газета, радио… весь технический прогресс поставлен на службу лжи.

Современный человек — и здесь мы снова имеем в виду человека в эпоху тоталитарного режима — купается во лжи, дышит ложью, и подчинен лжи [6] в каждый миг своей жизни.

Что касается качества современной лжи — мы хотим поговорить об интеллектуальном качестве — его изменение обратно пропорционально росту ее объема. Впрочем, это само собой разумеется. Современная ложь — именно эпоха, в которой она существует, ее и отличает — создается массово и для массы. А всякая массовая продукция, всякая продукция, в особенности интеллектуальная массовая продукция, предназначенная для массы, вынуждена снижать своистандарты. И если нет ничего более изощренного, чем техника современной пропаганды, то и нет ничего более топорного, чем содержание ее утверждений, которые изобличают абсолютное и тотальное презрение к истине. И даже к простому правдоподобию. Презрение, которое соответствует (как считают те, кто его испытывают) умственным способностям тех, к кому оно обращено.

Возникает вопрос — и над этим вопросом действительно задумывались, можно ли в таком случае говорить о «лжи». Действительно, понятие «ложь» предполагает понятие истины, противоположностью и отрицанием которой она является, так же как понятие ошибочного предполагает понятие верного. Но официальные философы тоталитарных режимов единогласно говорят о том, что понятие объективной истины, одной для всех, не имеет никакого смысла и что критерием «истины» является не ее универсальная ценность, но ее соответствие духу расы, нации или класса, ее расовая, национальная или социальная полезность. Продолжая и доводя до конца биологические, прагматистские и националистские теории истины, довершая таким образом то, что очень верно было названо «предательством интеллектуалов», официальные философы тоталитарных режимов отрицают ценность, присущую мысли, которая для них является не светом, а оружием. Ее цель, ее функции, говорят они нам, не в том, чтобы открывать нам реальность, т. е. то, что есть, но в том, чтобы помочь нам изменить эту реальность, преобразовать ее, ведя нас к тому, чего нет. Поэтому, как это было известно с давних пор, миф зачастую предпочтительнее науки, а риторика, адресованная чувствам, — доказательств, адресованных разуму.

Поэтому в своих публикациях (даже в тех, которые считаются научными), в своих выступлениях и, естественно, в своей пропаганде представители тоталитарных режимов редко обременяют себя объективной истиной. Будучи сильнее, чем сам всемогущий Бог, они изменяют на свой лад настоящее и даже прошлое [7]. Исходя из этого, можно было бы сделать вывод — и его иногда делали, — что тоталитарные режимы находятся по ту сторону истины или лжи.

Мы же полагаем, что это не так. Различие между истиной и ложью, воображаемым и реальным, остается вполне действительным даже внутри концепций тоталитарных режимов. То, что изменилось, — это место и роль: тоталитарные режимы основаны на примате лжи.

Место лжи в человеческой жизни весьма любопытно. Правила религиозной морали, по меньшей мере в том, что касается мировых религий, в особенности тех, что берут свои истоки в библейском монотеизме, строго и безоговорочно осуждают ложь. Впрочем, это понятно: их Бог, будучи Богом света и бытия, с необходимостью является также и Богом истины. Следовательно, лгать, т. е. говорить то, чего нет, деформировать истину и скрывать бытие — это грех. И грех очень серьезный: грех гордости и грех против духа; грех, который отдаляет нас от Бога и который противопоставляет нас Ему. Слово праведника, так же как и божественное слово, может и должно быть исключительно словом истины.

Философские морали, кроме некоторых крайне строгих случаев (к примеру, у Канта или Фихте), являются, вообще говоря, гораздо более снисходительными. Более человечными. Бескомпромиссные в том, что касается позитивной и активной формы лжи, suggestio falsi, они гораздо менее принципиальны в отношении ее негативной и пассивной формы: suppressio veri. Им известно, что, согласно пословице, «не всякую истину стоит говорить». По крайней мере не всегда. И не всем.

В гораздо большей степени, чем морали в основе своей исключительно религиозные, философские морали принимают в расчет то, что ложь выражается в словах [8] и что всякое слово обращено к кому—то [9]. Лгут не «в воздух» [в пространство]. Лгут — как и говорят или не говорят правду — кому-то. Но если истина действительно «кормилица души», то она прежде всего кормилица сильных душ [10]. Для других же она может быть опасна. По меньшей мере в чистом виде. Она даже может их ранить. Необходимо ее дозировать, смягчать, прикрывать. Кроме того, необходимо учитывать последствия ее использования, учитывать, что она может принести тем, кому она будет сказана.

Таким образом, нет общего морального обязательства говорить правду всем. И все не имеют права требовать этого от нас [11].

Нормы общественной морали, морали реальной, которая находит выражение в наших нравах и которая фактически управляет нашими действиями, гораздо более трусливы, чем правила философской морали. Вообще говоря, эти нормы осуждают ложь. Все знают, что лгать — это «нехорошо» [12]. Но это осуждение далеко не абсолютно. Запрет далек от того, чтобы быть всеобщим. Есть случаи, когда ложь допустима, разрешена и даже желательна.

И снова анализ, двигающийся в этом направлении, мог бы далеко нас увести. Grosso modo можно констатировать, что ложь допустима, пока она не мешает нормальному функционированию социальных отношений, пока она «никому не навредила» [13]. Она разрешена, пока она не разрывает социальную связь, объединяющую группу, т. е. пока она осуществляется не внутри группы, «нас», а вне ее: мы не обманываем «своих». А что касается других [14]… в конце концов, не потому ли они «другие»?

Ложь — это оружие. Следовательно, ее использование в борьбе является законным. Было бы даже глупым не делать этого. Однако при условии использовать ее только против врагов и не оборачивать ее против друзей и союзников.

Поэтому, вообще говоря, можно лгать противнику и обманывать врага. Существует мало таких обществ, как, например, маори, которые настолько благородны, что запрещают использование военных хитростей. Еще меньше существует таких, как квакеры или ваххабиты, которые настолько религиозны, что запрещают любую ложь в отношении другого, чужака, противника. Практически везде считается, что дезинформация [15] допустима во время войны.

Ложь не является рекомендованной в мирных отношениях. Однако (поскольку иностранец является потенциальным врагом) правдивость никогда не считалась главным качеством дипломатов.

Ложь более или менее допускается в торговле: здесь также порядки навязывают нам границы, которые имеют тенденцию становиться все более и более узкими [16]. Тем не менее самые строгие принципы торговли с легкостью допускают ложь, которая используется в рекламе.

Ложь остается, таким образом, допустимой и принятой. Но исключительно допустимой и принятой. В некоторых случаях. Исключением остается война, во время которой использовать ложь становится правильно и хорошо.

Но что если война из состояния исключительного, эпизодического и проходящего превратилась бы в состояние постоянное и нормальное? Очевидно, что ложь из исключительного случая тоже стала бы нормальной, а социальная группа, которая видела бы и ощущала бы себя окруженной врагами, в любой момент, не колеблясь, использовала бы против них ложь. Истина для своих, ложь для других — это стало бы правилом, вошло бы в обычаи рассматриваемой группы.

Далее. Завершим разрыв между «мы» и «они». Преобразуем фактическую враждебность в неприязнь в некотором роде сущностную, фундированную в самой природе вещей [17]. Сделаем наших врагов угрожающими и могущественными. Очевидно, что любая группа, помещенная в мир неустранимых и непримиримых противников, увидела бы пропасть между ними и собой. Пропасть, которую никакая связь, никакое социальное обязательство не могли бы преодолеть [18]. Кажется очевидным, что для такой группы ложь — ложь для «других», разумеется, — не была бы ни просто допустимым поступком, ни даже элементарным руководством для общественного поведения, но она стала бы обязательной и превратилась бы в добродетель. А неуместная истинность, неспособность лгать, вместо того чтобы быть благородным принципом, стала бы недостатком, признаком слабости и недееспособности.

Анализ, очень краткий и отнюдь не полный, который мы только что провели, не является — ему до этого очень далеко — простым диалектическим упражнением, абстрактным изучением абсолютно теоретической возможности. Совсем наоборот: нет ничего более конкретного и реального, чем социальные группы, схематическое описание которых мы попытались набросать. Не составит труда дать и даже приумножить количество примеров обществ, умственная структура которых по разным показателям демонстрирует главные черты или, лучше сказать, главные нарушения, которые мы только что обозначили [19].

Итак, те показатели, которые мы проследили в нисходящем порядке, выражают, как нам кажется, действие трех факторов.

1. Степень удаленности и противостояния между рассматриваемыми группами. От естественной враждебности к чужаку, потенциальному и даже реальному врагу далеко до священной ненависти, которая вдохновляет сражающихся в религиозных войнах [20]. А от последней так же далеко до биологической жестокости, которая руководит участниками войн расового уничтожения.

2. Соотношение сил, т. е. степень опасности, которая угрожает группе со стороны соседей-врагов. Ложь, как мы уже говорили, — это оружие. И в особенности оружие более слабого: хитрость не используется против тех, кто будет раздавлен без особого риска; наоборот, хитрят для того, чтобы избежать опасности [21].

3. Уровень частоты контактов между группами противни ков и их членами. Действительно, если эти группы, сколь бы враждебными они ни были, никогда не входят в контакт (разве что на поле битвы), если члены одной группы никогда не встречаются с членами другой, у них будет — помимо военных хитростей — очень мало случаев, чтобы лгать другим. Ложь предполагает контакт, она предполагает и требует обмена.

Последнее замечание обязывает нас продолжить анализ. Отнимем у нашей группы возможность существовать автономно. Окунем ее целиком во враждебный мир посторонней группы, погрузим ее в центр враждебного общества, с которым она находится в ежедневном контакте: очевидно, что для рассматриваемой группы способность лгать станет тем нужнее и достоинство лжи будет тем ценнее, чем больше будет увеличиваться и возрастать интенсивность внешнего давления, напряжения между «мы» и «они», «их» неприязнь к «нам», «их» угрозы по отношению к «нам».

Представим крайнюю ситуацию: пусть враждебность будет абсолютной и тотальной. Очевидно, что социальная группа, перемены в которой мы пытаемся проследить, оказывается вынужденной исчезнуть. Исчезнуть фактически или, применяя в совершенстве технику и оружие лжи, исчезнуть в глазах других, ускользнуть от своих противников и скрыться под покровом тайны от угрозы с их стороны.

Теперь все наоборот: ложь для нашей группы, ставшей тайной группой [22], будет больше чем добродетелью. Она станет условием существования, ее привычным, фундаментальным и главным модусом бытия.

В связи с самим фактом тайны некоторые характерные черты, присущие любой социальной группе как таковой, окажутся ярко выраженными и выходящими за любые рамки. Так, например, любое сообщество создает более или менее проницаемую и преодолимую границу между собой и другими. Любое сообщество сохраняет к своим членам привилегированное отношение, устанавливает между ними определенную степень единства, солидарности, «дружбы». Любое сообщество придает необыкновенную важность сохранению границ, отделяющих нас от «них», и, следовательно, защите символических деталей, которые в некотором роде формируют ее содержание. Любое сообщество, по крайней мере любое живое сообщество, рассматривает принадлежность к группе как привилегию и честь [23] и видит в верности сообществу долг со стороны всех его членов. И, наконец, любое сообщество, поскольку оно укрепляется и достигает определенных размеров, предполагает определенную организацию и определенную иерархию.

Эти черты усугубляются в тайном обществе: граница, продолжая оставаться в определенных условиях преодолимой, становится непроницаемой [24]. Доступ в сообщество превращается в необратимый акт посвящения [25]. Солидарность превращается в страстную и исключительную преданность. Символы приобретают сакральную ценность. Верность сообществу становится высшим, иногда даже единственным долгом его членов. Что касается иерархии, становясь секретной, она также приобретает абсолютную и сакральную ценность. Дистанция между уровнями возрастает, авторитет становится безграничным, а подчинение perinde ac cadaver — правилом и нормой отношений между членами группы и ее руководителями.

И более того. Всякое тайное общество (которое может быть обществом доктрины или обществом действия), секта или заговор (впрочем, границу между этими двумя типами обществ достаточно трудно обозначить: общество, сконцентрированное на какой-либо деятельности, является или практически всегда становится обществом какой—либо доктрины), является обществом тайны или даже тайн. Мы хотим сказать, что даже в случае общества действия, как, например, гангстерская банда или кулуарный заговор, которое отнюдь не располагает какой-либо тайной или эзотерической доктриной, секреты которой оно было бы обязано охранять, скрывая их от глаз непосвященных, само существование такого сообщества оказывается неразрывно связанным с сохранением тайны и даже двойной тайны: во-первых, тайны ее существования, во-вторых, тайны ее целей и деятельности.

Из этого следует, что высший долг члена тайного общества, поступок, в котором выражается его преданность и верность этому обществу, поступок, которым утверждается и подтверждается его причастность к группе, состоит парадоксальным образом в сокрытии самого его факта [26]. Скрывать то, что есть, и для этого изображать то, чего нет, — таков, следовательно, модус существования, который всякое тайное общество неизбежно навязывает своим членам.

Продолжение дальше

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments