Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Прилипший к мухоловке.

«Мерзкий тип» из ученых? Э. Хобсбаум: детектив длиною в жизнь

Эрик Хобсбаум
Эрик Хобсбаум.

Фрэнсис Стонор Сондерс о МИ5 и деле Хобсбаума.

25 января 1933 года 16-летний Эрик Хобсбаум и тысячи его товарищей прошли маршем по центру Берлина до штаб-квартиры Коммунистической партии Германии (КПГ). Когда они дошли до «Карл-Либкнехт-Хауса», что на Бюловплац, температура была — 18º С. Четыре часа они перетоптывались в ожидании на пронизывающем холоде, чтобы послушать трибунные речи партийных активистов. Как потом, гораздо позже, вспоминал сам Хобсбаум, тяжелое молчание прерывалось пением — Интернационалом, крестьянскими военными песнями и Маршем советских летчиков. Красные флаги и знамена не могли разогнать ни серость темных зданий, неба и толпы, ни осознания, что «неизбежность мировой революции» была отложена, а в ближайшей перспективе осажденное движение ждала расплата: «опасность, плен, стойкость на допросе и неповиновение в поражении» [1]. Не Новый Иерусалим, а новый круг ада.

Пять дней спустя, 30 января, Адольф Гитлер был назначен канцлером Германии. 24 февраля полицейские и примкнувшие к ним группы «дополнительной полиции» штурмовиков с такими говорящими названиями, как «Грабители» и «Бригада сутенера», устроили облаву в «Карл-Либкнехт-Хауса». Предвидя это, КПГ тайком вывезла документы по частным адресам. Ее руководство анонимно работало в помещениях, разбросанных по всему городу, а тайные отделения обмена корреспонденцией расположили в магазине фортепиано и на предприятии угольного бизнеса. Однако министр внутренних дел Герман Геринг взял их след: «Моя миссия — разрушать и истреблять, ничего больше!» — лишь немногим удалось сбежать от грузовиков СА и СС, с ревом носившихся по улицам и вытаскивавших их, одного за другим, из укрытий. Их доставляли в импровизированные тюрьмы, избивали, пытали и убивали.

Председатель КПГ Эрнст Тельман был арестован 3 марта, а позже ему удалось сообщить подробности того, как с ним обращались:

«Мне приказали снять штаны, а позже двое мужчин схватили меня сзади за шею и бросили поперек скамьи. Офицер [политической полиции] в форме стал размеренно бить по моим ягодицам кнутом из кожи бегемота. Одичав от боли, я кричал и кричал во весь голос. Потом они зажали мне рот и били по лицу, а затем — кнутом — по груди и спине. Я потерял сознание» [2].

«Арест за арестом, — с удовлетворением отмечал Йозеф Геббельс. — Красную чуму теперь тщательно искореняют». К апрелю 25 тысяч коммунистов находились в «охраняемом месте». Дахау, первый официальный концентрационный лагерь, был построен для их содержания.

Хобсбаум, чьи родители умерли один за другим в течение двух лет, жил со своей тетей в районе Халензее. Членом КПГ он не был, но состоял в дочерней Sozialistischer Schülerbund(Социалистической федерации студентов), созданной специально для учащихся средних школ. Уцелевшие члены ее маленькой западноберлинской ячейки ухитрялись прятать копировальный аппарат в квартире в Халензее. «Товарищи решили, что, будучи британским подданным, я рискую меньше других и, вероятно, полиция не станет обыскивать нашу квартиру», — позже писал Хобсбаум. Он несколько недель хранил рудиментарный печатный станок под кроватью, пока кто-то не забрал его, видимо, чтобы распечатать предвыборные листовки.

Как это ни кажется невероятным, учитывая, как эффективно «железный кулак» Геринга крушил КПГ, но ее остатков хватило на то, чтобы организовать кампанию по всеобщим выборам 5 марта (в первый свой день в должности Гитлер убедил Гинденбурга распустить Рейхстаг). Участие в этой кампании было едва ли не самоубийством, однако Хобсбаум погрузился в «первый опыт настоящей политической работы», успокоив себя фантазией, будто это было сродни «игре в Дикий Запад»: «Мы пойдем по жилым домам и, начиная с верхнего этажа, будем проталкивать листовки в каждую квартиру, пока не выйдем из парадной двери, задыхаясь от усилий и высматривая признаки опасности». В своем дневнике он признавался в «легком, сухом чувстве собранности, как будто ты стоишь в ожидании выстрела перед человеком, готовым проделать в тебе отверстие». КПГ набрала 13 процентов голосов и была тут же запрещена восходившей к власти партией Гитлера. Не прошло и месяца, как в начале апреля дядя Хобсбаума приехал в Берлин, чтобы увезти племянника в безопасный Лондон, где его дед по отцовской линии поселился в 1870-х.

На той же неделе Гай Лидделл, говорящий по-немецки замначальника контрразведки британской службы безопасности МИ5, вернулся из Лондона. Пугающая симметрия этих событий — история бросает здесь нам шальную кость совпадения — станет понятна чуть позже. Лидделл покинул Лондон 30 марта на десять дней. Его пригласили на встречу с чиновниками немецкой политической полиции, Отдела 1A, расположившегося в кстати пустовавшей штаб-квартире КПГ. Лидделлу помогал Фрэнк Фоли, глава берлинского пункта МИ6, работавший под дипломатическим прикрытием паспортистом. 31 марта они вошли в «Карл-Либкнехт-Хауса», переименованный в «Хорст-Вессель-Хаус», с огромной свастикой, вывешенной там, где лишь несколько недель назад с плаката глядел Ленин.

Лидделла и Фоли представили Рудольфу Дильсу, главе Отдела 1А, который учтиво объяснил, что его целью было истребить коммунизм в самом широком смысле. Под этим он имел в виду не только Коммунистическую партию со всеми ее вспомогательными органами, но и пацифистские организации левого толка. Лидделлу тут же стало ясно, что «ведется немало преследований “третьей степени”» и что «евреев, коммунистов и даже социал-демократов» «подвергают всем видам произвола». Подавив отвращение (он видел, как в здание затащили человека, «громко кричавшего, что он никогда не имел ничего общего с политикой»), Лиддел вместе с Фоли расположились в предоставленной им комнате, чтобы изучить материалы Отдела 1А, пока их хозяева совершенствовали методы допроса с задержанными в других помещениях здания.

Особый интерес для Лидделла представляли документы КПГ и передовых организаций Коминтерна, добытые сотрудниками СА, которые «просто побросали их в грузовики, а потом беспорядочно свалили в больших комнатах». «Фактически попав в наше распоряжение, — отмечал Лидделл, — [эти записи] помогли бы установить, как Коминтерн организовывал свою работу в Западной Европе и колониях». Дильс распорядился, чтобы Лидделлу и Фоли «предоставили все возможные удобства», включая возможность копировать документы; эти копии затем Фоли передаст МИ5 в Лондоне.

Лидделл покинул Берлин 9 апреля (накануне вечером отужинав с Риббентропом), довольный тем, что ему удалось наладить важные связи. В их нынешнем настроении немецкие власти были «исключительно рады помочь нам любым способом» — в конце концов, не связывало ли их с англичанами общее дело спасения Европы от большевистской угрозы? Любые обычные ограничения «свободного обмена информацией» (что теперь называют «обменом разведданными») были отодвинуты в сторону, и Лидделл был уверен: если «поддерживать постоянный личный контакт», то отношения сохранятся и после того, как «утихнет нынешняя, довольно истеричная атмосфера жестокости». 26 апреля Отдел 1А был реформирован в Гестапо, а Дильс стал его первым руководителем.

* * *

Британская служба безопасности, более известная как МИ5, раскрыла свое досье на Эрика Хобсбаума прошлой осенью. Хобсбаум, давно желавший его увидеть, умер двумя годами ранее в возрасте 95 лет. В своих мемуарах «Интересные времена» он предостерег от автобиографических «посмертных дознаний, в которых труп притворяется патологоанатомом». Но какие бы самооправдания он ни выдвинул в качестве доказательства, чтение его дела затрудняется его отсутствием. Это негласное правило МИ5: личные дела раскрываются лишь после смерти их фигурантов. Еще одно из множества негласных правил: раскрываются лишь те материалы, которым не менее 50 лет. Этим объясняется, что дело Хобсбаума, хранящееся в Национальном архиве в Кью, заканчивается серединой 1960-х. Остальное изымается, и бессильные мольбы к государству требующих продолжения исследователей будут столь же бесполезны, как и самого Хобсбаума, одного из выдающихся английских историков ХХ века.

К этой лакуне нужно добавить пробелы в самом деле, оставленные «рассекретчиками» (шикарный эвфемизм для «цензоров»), — молчаливый обман, с помощью которого утаивается сам обман. Многие имена отредактированы, некоторые страницы изъяты целиком и заменены белыми листами с грамматически непривлекательным штампом: «ОРИГИНАЛ ДОКУМЕНТА УДЕРЖАН В ОТДЕЛЕ В СООТВЕТВИИ СО СТАТЬЕЙ 3 (4) АКТА О ГОСУДАРСТВЕННЫХ АРХИВАХ ОТ 1958 ГОДА». Статья 3 (4) позволяет изымать документ по «особой причине», которая не должна раскрываться. Не раскрывается и причина отсутствия целой папки в деле Хобсбаума. Удержана? Затерялась в пути? Уничтожена? Также, в качестве стандартной практики, отказано в доступе к досье разведки МИ5 на основании собранных (через наблюдение, осведомителей, сыщиков и т.д.) материалов.

Добро пожаловать в Бермудский треугольник исследований, посвященных разведке (intelligence studies). Для ученого это все равно что лететь на самолете с ручным управлением без руководства, пока тебя не затянет с неба в таинственное отрицательное пространство километрами ниже. Здесь, внизу очень мало света, нет ориентиров, чтобы определить солнечное время, а потому нужно задействовать все наши чувства. К примеру, мы можем кое-что заключить из самого дела Хобсбаума — по его весу. Личное дело подобно медицинской карточке: оно начинается с одной хлипкой страницы, а затем, по мере продвижения диагностики, развивается, как и сама диагностируемая болезнь (еще одно сходство — в том, что настоящая личность при этом все больше отдаляется). В деле № 211,764 около тысячи страниц, собранных в хронологическом порядке в «тома» и вместе с казначейскими бирками хранящихся в папках темно-желтого цвета — с июня 1942-го по декабрь 1963 года (логика подсказывает, что отсутствует том за январь 1957-го — ноябрь 1958 года). Хобсбаум считался «закоренелым», или коммунистом «Категории А», а его дело оставалось «живым» или «активным» десятилетия спустя, быть может, вплоть до 1994 года — до тех пор пока предположительно существовал отдел, специализирующийся на таких случаях. В силу того что он попросту прожил столь долгую жизнь, Хобсбаум должен был претендовать на одно из крупнейших дел в обширном каталоге МИ5.

Еще у дела есть запах — остатков чернил, копировальной и писчей бумаги, множества рук, что его касались, и пальцев, облизанных, чтобы разделять страницы; отчетливый кисловатый запах архивных материалов, плесневелых частиц пыли и времени. Мимолетные следы, вроде кордита, которым долго пахнет воздух после выстрела. Когда я говорю об этом Дэвиду Корнуэллу / Джону Ле Карре, он отвечает: «Я все еще чувствую его в своих ноздрях». Историкам, как шпионам, нужен чувствительный нос, оруэлловский «нюх, нюх» для обнаружения «всех маленьких вонючих ортодоксов, претендующих теперь на наши души» [3]. (В скором времени эти собачьи вынюхивания Оруэллом политических убеждений его современников радостно падут к ногам спецслужб.)

Чем пахнут файлы Отдела 1А / Гестапо, добравшиеся до Центрального реестра в штаб-квартире МИ5, Мейфэр? Огнем Рейхстага? Книжными кострами? Крематориями? Чем были эти дела, бесконечные списки и картотеки, как не мелочью для оплаты газовых счетчиков? Гай Лидделл не одобрял нацистские методы: «Помимо морального аспекта… [они] невыгодны в долгосрочной перспективе», — писал он позже в своем дневнике, и что там — стратегии британского антикоммунизма не включали в себя массовых убийств. Но довоенная связь МИ5 с гитлеровской политической полицией была построена на взаимности, и потому разумны опасения, что обмен черными списками между Берлином и Лондоном был двусторонним. Как долго это соглашение действовало, остается лишь гадать.

Зато известно, что МИ5 и МИ6 располагали информацией, по-видимому, из немецких источников о политической деятельности левых эмигрантов, искавших убежище в Великобритании начиная с 1933 года. Одни из них действительно были убежденными коммунистами, другие — симпатизирующими, а многие были антифашистами и пацифистами и не разделяли коммунистических взглядов, но по воле случае оказались в одном ряду с КПГ. И если у них еще не было личного дела, многие обзаводились им в течение нескольких дней по прибытии в британский порт. К тому же их имена заносились в Предупредительный индекс (который появился на свет в конце Первой мировой войны как Черный список безопасности) — «реестр лиц, потенциально опасных для национальной безопасности» [4].

Идея о том, что угрозу национальной безопасности представляли и сами нацисты — или их сторонники в Великобритании, — очень медленно созревала в британской разведке. В мае 1934 года в циркулярном письме всем главным констеблям генеральный директор МИ5 Вернон Келл разъяснял, что фашизм был в значительной степени «естественной реакцией на коммунизм». Такой «тезис», если это слово вообще применимо к чему-то столь недодуманному, был широко распространен в Уайтхолле. Когда в 1941 году Хью Тревор-Ропер примкнул к МИ6, он сомневался, «был ли там хоть один человек, читавший “Майн Кампф”». В самом деле, приход Гитлера к власти практически никак не впечатлил «защитников королевства» и разве что был воспринят как предлог расширить возможности по надзору за коммунистами.

Для этого офицеры Особого отдела — «руки и ноги» МИ5 — контролировали все въезды в британские порты. Когда в первую неделю апреля 1933 года в Великобританию прибыл долговязый подросток Хобсбаум, Лидделл был еще в Берлине, и выгоды спецслужб, будь среди них информация о членах Sozialistischer Schülerbund (нет доказательств, что она там действительно была, как и доказательств обратного), еще не материализовались. Хобсбаум, иммигрант с сильным акцентом, не знавший о Великобритании ничего, кроме любимых им бойскаутов и еженедельников Wizard и Adventure, прошел незамеченным, возможно из-за своего британского паспорта. Благодаря своему деду, столяру по имени Обстбаум («Х», вероятно, добавил иммиграционный офицер-кокни), он был подданным короля Георга V, а потому, как он объяснял потом всю жизнь интервьюерам, «не беженцем».

«После берлинских волнений Великобритания неизбежно оказалась разочарованием, — вспоминал Хобсбаум. — Ничто в Лондоне не могло сравниться по эмоциональному заряду с теми днями». Кроме, разве что, непрестанной борьбы с родственниками, а теперь — названными и любящими родителями, которые «решительно не позволяли своему страстному 16-летнему сыну окунуться в политическую борьбу, занимавшую его ум». К его несчастью, Хобсбаума не приняли в Коммунистическую партию и даже в Партию лейбористов («которую я собирался подорвать изнутри»). Он провел в этом состоянии подвешенного политического оживления — «не то чтобы британская революция, со мной или без меня, делала большие успехи», — три года, в течение которых сосредоточился на учебе в средней школе Сент-Марилебон, где в 1935 году он сдал вступительный экзамен в Королевский колледж в Кембридже.

* * *

Хобсбаум переехал в Кембридж в 1936 году и очутился среди «самого красного и радикального поколения в истории университета». Его принудительное воздержание от политики подошло к концу, и он тут же присоединился к местному студенческому отделению Коммунистической партии. Для «красного Кембриджа» 1930-е не были, как для Одена, «низким и бесчестным десятилетием», но были временем, когда «благое дело противостояло врагам» — главным образом, «капиталистическому и империалистскому» правительствам, ничуть не пытавшимся остановить дрейф в сторону фашизма и войны. «Мы получали удовольствие, — вспоминал Хобсбаум, — и, конечно же, понемногу спасали мир, а как без этого?» (Интересно, присуще ли ему было такое самоглумление в те годы.) В конце концов, он стал членом секретариата отделения — «высшая политическая должность, какую я когда-либо занимал», — чтобы обнаружить, что он вовсе не был прирожденным лидером, а агитпроп — его истинным призванием. В «Интересных временах» он утверждает, что никогда не занимался работой, «отделенной от открытой деятельности легальной политической партии» (шпионаж), о чем вопросов и не возникало, но признает, что определенно взялся бы за такую работу, если бы его попросили.

Окончив в 1939 году с отличием колледж, Хобсбаум остался в нем аспирантом, пока в феврале 1940 года его не призвали сапером в инженерные войска. Такое решение его озадачило, поскольку изначально его выдвигали в шифровальщики, но предыдущая заявка, объяснили ему, была отклонена из-за его матери-немки. И все же он наслаждался жизнью среди саперов-«пролетариев» — тем самым воплощая излюбленный прием коммунистов как на практике, так и в теории. Он, вероятно, был первым выпускником Королевского колледжа, которому довелось орудовать отбойным молотком, облицовывать стены гигантских противотанковых траншей в Восточной Англии и крепить взрывчатку к мостам. Его подразделение дислоцировалось в Мерсисайде во время налетов Люфтваффе на Ливерпуль в 1941-м и было мобилизовано на следующее утро для расчистки руин. Во внеслужебное время он посещал собрания местного отделения партии.

К июню 1942 года его перевели в образовательный корпус Королевской армии сержантом-инструктором. В этом звании он читал курсы по немецкому и занимался политпросвещением в лагере Балфорд в графстве Уилтшир. 20 июня он написал письмо своему другу, Гансу Кале, пригласив его выступить с докладом в одном из местных подразделений армии. Через три дня фотокопия этого письма была отправлена в МИ5 отделом специальных расследований, спрятанным в глубинах Главного почтамта. Запрос на «след» неизвестного корреспондента Кале был незамедлительно отправлен в Особый отдел, который откликнулся информацией о том, что похожая фамилия, «Хобсдаун», была обнаружена в списке людей, «очевидно являющихся членами Коммунистической партии Великобритании в Мерсисайде». Это первая страница в личном деле № 211,764. С этих пор его фигурант — официальная «цель» МИ5.

Хобсбаум предполагал, что попал в разработку в кембриджские годы — когда вступил в компартию. Сегодня мы знаем, что он ошибался, хотя, вне всякого сомнения, МИ5, узнай она об этом, заинтересовалась бы им. Его дело завели потому, что он невольно представился близким соратником («Мой дорогой Кале») человека, считавшегося советским агентом высокого уровня. МИ5 давно шла по его следу, тянувшемуся, как хвост кометы, за его коммунистической активностью в Германии с начала 1920-х и ставшему лишь ярче с тех пор, как тот — примерно в то же время, что и Хобсбаум, — бежал из Берлина. Дело Кале — № 47,192 — было заведено в 1935-м, но включает и сведения о его работе на КПГ в предшествующие годы. Вполне вероятно, что эти данные — плод сотрудничества МИ5 с Гестапо.

Кале, узнаем мы, бежал в Швейцарию, но в 1935 году прибыл в Москву. Годом позже он всплыл в Испании — как командир 11-й интернациональной бригады (он — прообраз генерала Ганса из хемингуэевского «По ком звонит колокол»). Он также был, по данным МИ5, «лидером ОГПУ» — одного из предшественников КГБ — «в Мадриде». В 1939 году этот «печально известный» и «особо опасный» человек ненадолго появился в Лондоне, прежде чем его как «иностранного агента» интернировали на остров Мэн, откуда он был депортирован в Канаду. Освободившись в декабре 1940 года, он вернулся в Лондон и занялся вербовкой беженцев-антифашистов в Свободную немецкую бригаду. МИ5 утверждала, что под этим прикрытием он готовил «шпионскую систему» для Москвы.
Продолжение дальше.

Tags: Исторические хроники, Методология, Психологический портрет
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments