Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Прилипший к мухоловке. Продолжение.

Кале не упоминается в автобиографии Хобсбаума, и возможно, их дружба попросту иссякла (ни в одном из дел нет свидетельств об их дальнейших контактах), как и воспоминания о ее начале. Хобсбаум не сражался за «благое дело» в Испании. Хотя его рассказ в «Интересных временах» о том, как он путешествовал автостопом во французских Пиренеях и по собственной прихоти пересекал в течение дня границу, звучит довольно странно. Был ли он уже знаком с Кале? Собирался ли присоединиться к его бригаде, пока с ним не случился нервный срыв? (Это было летом 1936 года, и он только что получил грант на обучение в Кембридже.) Если бы Хобсбауму показали его дело, это могло бы дать некоторые ответы. В любом случае, теперь он прилип к мухоловке, которой был Ганс Кале.

Поначалу запросы МИ5 о сержанте Хобсбауме были безрезультатны. 4 июля они отправили в штаб Южного командования запрос на информацию (включая его домашний адрес, «чтобы можно было собрать сведения о его прошлой жизни») и получили в ответ положительную оценку от его командира, который не видел повода «подозревать, что он использует свое положение для совершения каких-либо проступков». Был выявлен и направлен в Особый отдел в Миддлсексе адрес в Харроу, где, как показало расследование, проживал его дядя Генри, которого «надежный информатор описал как насмешливого, критичного человека, резкого в своих выражениях, на вид полуеврея… и считающегося активным коммунистом» (на деле, давнего советника лейбористской партии). Из этого МИ5 заключила, что дядя и племянник, «возможно, одним миром мазаны», и потребовала от Южного командования пристально следить, не ведет ли он «подрывной деятельности или пропаганды».

МИ5 активизировала поиск следов Хобсбаума в собственных отчетах, хранившихся в реестре, который ветеран службы безопасности Питер Райт описывал как «ворох сухой бумаги», в котором «теплые следы ждали, когда по ним кто-нибудь пойдет». Это хранилище, к середине 1950-х содержавшее предположительно 500 тысяч дел, было организовано в соответствии со сложной системой перекрестных ссылок между личными делами, тематическими досье и специальными ящиками (Y-Вoxes), предназначенными для разделения конфиденциальных и общедоступных дел (данные о предполагаемых шпионах, а также перебежчиках хранились именно там). Офицер мог получить доступ к такому ящику — с желтой карточкой на обратной стороне передней крышки, известной как «Желтая опасность», — лишь после посвящения в его содержимое со стороны контролирующего офицера или самого генерального директора.

В августе 1942 года в ящиках № 2127 и 927 обнаружилось несколько упоминаний имени Хобсбаума. Выдержки, скопированные в его дело из этих ящиков, были взяты из расшифрованных разговоров функционеров Коммунистической партии Великобритании (КПВ), офисы которой на Кинг Стрит в Ковент-Гарден тщательно прослушивались: здание было нашпиговано скрытыми микрофонами (некоторые из них позже упали с потолка во время ремонта), а телефонные звонки непрестанно перехватывались. Записи, полученные с этих подслушивающих устройств, получили кодовое название «Источник Север». Центр расшифровки был известен как «Гристери» — в честь его грозной начальницы Эвелин Грист, о которой Корнуэлл вспоминает как о своеобразной Мадам Блаватской, охранявшей на пару с чучелом совы загадочные тайны своего святилища. Запись велась квалифицированными сотрудниками почты в отдельной комнате, Вавилонской башне. Перехваты звонков записывались на цилиндры компанииDictaphone, а микрофонная прослушка — на ацетатные грампластинки. Затем записи передавали для расшифровки в Гристери [5].

Стенограммы, в которых фигурировал Хобсбаум, подтверждали, что он был активным членом КПВ и что партия пыталась использовать его присутствие в вооруженных силах в свою пользу. Так оно все и было. Под давлением МИ5 командир Хобсбаума более критично оценил его деятельность. 7 сентября он написал, что теперь считает сержанта Хобсбаума «весьма узкопартийным»: «Он склонен производить литературу левого толка и повсюду ее разбрасывать. Известно, что однажды он пригласил прапорщика вступить в коммунистическую партию». Хобсбауму в присутствии офицеров объявили выговор «за злоупотребление ролью преподавателя и предвзятое освещение текущих событий». С тех пор он вел лишь начальные курсы немецкого языка. Было решено держать его «под пристальным и тщательным наблюдением».

Хобсбаум был под подозрением и знал это: ему сказал об этом «благодушный сержант контрразведки». Он обсудил это со своим командиром, пожаловавшись, что стал «политической жертвой»: его членство в компартии было совершенно законным, а его попытки вызвать «драйв» у солдат, вполне патриотичные, были созвучны национальной политике. Строго говоря, он был прав. Военный союз Великобритании с Советами сопровождался всесторонней положительной пропагандой, в которой фанатичного большевика заменил доблестный русский, защищающий всеобщие цивилизационные ценности. Многие видные интеллектуалы и писатели трудились в министерствах на производстве этих и других «лакомств», среди них — Оруэлл, забывший на время о своем отвращении к британскому империализму — столь сильном, что он, по утверждениям Уильяма Эмпсона, поначалу «полагал, будто гитлеровская война имела бы смысл, если бы положила конец британскому владычеству» — и по радио расписывавший его достоинства Индии. Посетив шестинедельный курс обучения, прозванный «школой лжецов», он стал продюсером радиопередач для Восточной службы Би-би-си. (Нюх-нюх: Оруэлл надеялся, что сможет «дезодорировать» эту задачу, делая «нашу пропаганду чуть менее отвратительной, чем она была бы в противном случае».)

* * *

После выговора Хобсбаум прижал уши, но МИ5, работая по принципу, что всякая перемена в поведении — уловка и намеренный обман, продолжила за ним следить. Их подозрения усилились, когда Южное командование доложило, что Хобсбаум знал о слежке. Чтобы наблюдение было эффективным, цель не должна замечать ничего — ни единого запаха. Буквально. Корнуэлл вспоминает, что команды взломщиков из МИ5 в 1950-х — занимавшиеся взломом, чтобы фотографировать записи или устанавливать прослушку, — четко осознавали, что оставляют за собой запах (заядлые курильщики в доме некурящих, непривычный лосьон после бритья, женские духи и дезодоранты и т.д.). Теперь Хобсбаум был в разработке МИ5, под «чутким надзором» — этим и объясняется то, что он затаился и разорвал отношения с Кале: он пытался сбить их со следа. То, что вместо этого Хобсбаум мог бы отказаться от «сочетания самодовольства и незрелости», как он позже сам это описывал (невольное эхо слов командира, характеризовавшего его для МИ5 как «патриотичного», но «юного» в своих суждениях), никогда не рассматривалось. Как и то, что этот пылкий антифашист мог бы заняться на войне чем-то более полезным, чем обучать солдат правильному произношению фразы Wo ist das nächste Bordell? Так работает разведка: это параллельная вселенная нефальсифицируемости, где доказательство вписывается в контекст, уже считающийся истиной. Прямо как когда Алиса Б. Токлас бросает карту и кричит Гертруде Стайн: «Это не та дорога!», а Стайн продолжает вести автомобиль: «Та или не та, это дорога — мы по ней едем».

Итак, дело Хобсбаума наматывало километраж. Мы обнаруживаем, что в следующие два года он несколько раз подавал заявление о переводе (в том числе и в разведывательный корпус), но регулярно получал отказ. В мае 1944 года он на короткое время был дислоцирован на острове Уайт, где видел, как собирались военно-морские силы для вторжения во Францию, но его очень быстро решили перебросить как можно скорее куда-нибудь подальше, «ввиду многих секретных и оперативных действий, разворачивающихся на острове и в его округе». В День Д (D-Day), когда морской десант высадился в Нормандии, он был далеко — в Челтнеме с поручением преподавать ремесла в военном госпитале. «Каждый день такого существования, — писал он позже, — напоминал мне, что я ничего не делал для победы в войне и что никто меня и близко не подпустит к такой работе, какой бы скромной она ни была, где моя квалификация… хоть как-то пригодилась бы для этой цели». 7 июля он поделился своим разочарованием в разговоре со своей подругой Марго Хайнеманн, старшим членом партии, чей телефон, по адресу Холборн, 4071, прослушивался МИ5:

М: Ты все еще занят той же работой?

Э: Да, даже слишком! Ну, или без лишка.

М: Без лишка!

Э: Ну, меня спрятали, насколько это возможно.

М: Это большое несчастье, должна тебе сказать.

Несколько месяцев спустя Хобсбаума по инициативе МИ5 вычеркнули из списка солдат, отправлявшихся за рубеж (Э.Х.: «Я вызвался поехать за границу, но никто не хотел ничего знать». МИ5: «За ним куда проще будет следить в нашей стране»). В апреле 1945-го, как раз когда Красная армия дошла до Берлина, он попросился на работу в образовательное подразделение Би-би-си и был признан «самым подходящим кандидатом», но МИ5 снова вмешалась, предупредив отдел кадров, что «он вряд ли упустит возможность распространять пропаганду и рекрутировать новичков в Коммунистическую партию». В ответ Би-би-си согласилась «позаботиться о том, чтобы Хобсбаума не приняли на предложенную работу, …а в случае его обращения… впоследствии, его имя будет направлено [в МИ5] на рассмотрение, прежде чем будут приняты другие меры».

8 февраля 1946 года, после шести лет в военной форме, эпически «бессмысленная» война сержанта Хобсбаума подошла к концу. Всю свою оставшуюся жизнь он сожалел: «Что касается величайшего и самого решающего кризиса в истории современного мира, то я с равным успехом мог бы в нем не участвовать».

* * *

Во времена Диккенса это называлось «позировать для портрета». Сцена из «Записок Пиквикского клуба» описывает эту процедуру: незадачливый мистер Пиквик, оказавшись в лондонской тюрьме, сидел перед охранником, который, подбоченившись, «пристально созерцал его», а другие «с глубокомысленными физиономиями изучали черты его лица». Так тюремщики запоминали его образ и вклеивали его в свой мысленный фотоальбом («Мы здесь мастера по портретам. Снимаем в один момент и всегда точно»).

Открывая 15 октября 1958 года дискуссию о «преподавании истории в школе и университете», организованную группой историков из компартии, Хобсбаум и не подозревал, что его тщательно изучал офицер Особого отдела в штатском, но пока он умолял учителей истории «адаптироваться к меняющейся мировой истории», сержант Г. Фрайер в извечной манере запечатлевал его образ: «рост — шесть футов и один дюйм; худощавого телосложения; глаза — голубые; бледный цвет лица; светло-коричневые волосы; длинное овальное лицо; большие нос и уши; толстые губы». Это описание включили в личное дело № 211,764, близившееся к своему шестому тому.

Не то чтобы среди шпионских штучек МИ5 не было камеры — просто когда на одних лишь коммунистов заведено около 250 тысяч дел, фотографировать каждую цель едва ли возможно. Эту работу поручили «наблюдателям» — команде, вышедшей из Отдела А (Оперативная поддержка), чьи автомобили стояли в гараже в подвале универмага «Ардинг и Хоббс» в Клэпхэме. Наблюдатели следили за целью из автомобилей, на улице и с фиксированных позиций. Их обычной добычей был иностранный дипломат, предававшийся шпионажу или даже отправившийся оставить сообщение агенту, — сотрудники советского посольства предпочитали «мертвый почтовый ящик» в зазоре между двумя колоннами часовни Бромптон Оратори в Найтсбридже [6].

Как откровенно признался Хобсбаум в «Интересных временах», в 1930-е он готов был вести для Советов подпольную работу, если бы его попросили. Его дружба с Кале вызвала в МИ5 подозрения, что он действительно мог получить «соприкосновение» (известное также как «рука на колене») с кремлевским агентом: это мог быть советский курьер и даже шпион — один из тех, кто заснул в бороде у Маркса, а проснулся в кармане у Сталина. Из первых двух томов его дела, посвященных военной карьере, очевидно, что его удерживали не только от влияния на сослуживцев, но и от всяких соприкосновений с военными действиями. Это была необычная мера даже по отношению к известным коммунистам в вооруженных силах. Как бы он ни рвался присоединиться к борьбе с нацистами, Хобсбаум сам, в действительности, был мишенью военных, загнанной в угол и нейтрализованной самозваными «атаками» МИ5.

Никому не был нужен Хобсбаум-военный, но, когда он покинул армию, контролировать его стало куда труднее. Нет доказательств, что его выслеживали наблюдатели, но удаление целых страниц из его дела под прикрытием статьи 3 (4) Акта о государственных архивах попросту не позволяет это проверить. В нем наверняка видели постоянную угрозу безопасности и продолжали охранять ту незримую ограду, что так эффективно ограничивала его жизнь в армии. После демобилизации он вернулся к своим исследованиям в Королевский колледж, однако все следующее десятилетие университет держал его на расстоянии вытянутой руки и, несмотря на его блестящую квалификацию, отказывал в должностях. Он полагал, что большую роль в этом сыграл его научный руководитель М.М. Постман, который, давая рекомендации, «всякий раз указывал, что я был коммунистом, и тем самым помогал держать меня подальше от работы». Разумеется, была к этому причастна и МИ5 — достаточно упомянуть, что у спецслужбы в колледже были свои сотрудники. Несмотря на это, в 1947 году Хобсбауму удалось устроиться преподавателем истории в колледж Биркбек, сотрудники и студенты которого — редкий случай для того времени — не проявляли признаков антикоммунизма.

В том же году умер Ганс Кале. В конце войны он перебрался в Германию, в феврале 1946-го всплыв во главе народной полиции коммунистического Мекленбурга. Любопытно, что в МИ5 его смерть датировали 1949 годом, а его личное дело оставалось активным до конца 1954-го — из-за его (так и недоказанной) шпионской деятельности в Лондоне в годы войны и в надежде, что его следы — те самые «теплые следы», что ждали, «когда по ним кто-нибудь пойдет», — приведут к живым целям, вроде Хобсбаума. Проверка писем на адрес Хобсбаума, санкционированная, еще когда тот был в армии, не вывела на самого Кале, но его еще можно было обвинить в причастности к предполагаемой шпионской сети последнего.

Письма Хобсбаума вскрывали паром от чайников в комнате на втором этаже почтового отделения по улице Сент-Мартин-ле-Гранд, возле собора Святого Павла. Существование Отдела специальных расследований при Главпочтамте, у которого были подразделения во всех крупных сортировочных офисах страны, держалось в тайне, но, как о секрете Конгрива, о нем говорили повсюду (почтальон и будущий министр внутренних дел Алан Джонсон знал о том, что на его маршруте письма тайком изымали и забирали наверх). Фотокопии делали с помощью камер с ножной педалью, которые потом заменили на менее громоздкие «Кодаки» с 35-миллиметровой пленкой. Затем копии в зеленых фургонах отправляли курьерской почтой в штаб-квартиру МИ5 в Мэйфере (тоже особо секретную, хотя кондукторы в автобусах услужливо объявляли эту остановку как «Керзон-стрит и МИ5»), оригиналы же отправлялись по сопроводительному адресу. Кроме одного. На стене отделения в Сент-Мартин висело письмо в рамке. Адресованное видному деятелю компартии, машинописное сообщение гласило: «Для МИ5: если вы вскрыли это, вы грязные педерасты». Глава отделения счел его «непристойным письмом», а это значило, что по закону он не обязан был отправлять его дальше.

* * *

В те первые годы переориентации после смерти Гитлера, описанные Артуром Миллером как «быстрая смена ярлыков в отношении двух наций, мгновенный сдвиг в понятиях “добро” и “зло”», британская разведка на территориях поверженного Третьего рейха каждый день находила свежие следы подозреваемых коммунистов. Пока сотрудники в Лондоне силились освоить залежи новой информации, офицеры на местах выкачивали ее из своих «особо ценных» источников, включавших целый ассортимент нацистских военных преступников, в том числе Фридриха Бухардта, лидера эсэсовского эскадрона смерти, вырезавшего евреев и коммунистов, и сотрудника Гестапо Хорста Копкова, на чьей совести — казнь около трех сотен захваченных британских агентов. Американцам достались «лионский мясник» Клаус Барби и Рейнхард Гелен, чью разведывательную службу оставили нетронутой, чтобы создать из нее шпионскую сеть для борьбы с Советским Союзом. Все эти люди откупились от уголовного преследования одной и той же кровавой валютой — досье [7].

Продолжение дальше

Tags: Исторические хроники, Методология, Методология марксизма, Психологический портрет
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments