Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Прилипший к мухоловке. Окончание.

И пока спецслужбы, защитники королевства, полицейские наших душ опьянялись развед-допингом от гитлеровских приспешников, Хобсбаум трезво готовился к лекциям, чтобы увлечь студентов, днем зарабатывавших на жизнь (его курс в Биркбеке читался вечером, с 20.00 до 21.00). Именно из этих лекций вырастет затем большинство его книг, и все же это затяжной старт для одного из самых перспективных ученых своего поколения; в свои тридцать с лишним он все еще стеснялся публиковать большие труды и проигрывал менее достойным кандидатам в академической карьере. Сотрудники МИ5, намертво прикипевшие к убеждению, что коммунисты опасны для общественного здоровья, не собирались отступать.

Хобсбаум верно предполагал, что его карьера «серьезно сдерживалась» невидимой рукой, а позже утверждал, что имела место «молчаливая, но обстоятельная попытка отлучить всех известных членов партии от любых позиций, связанных с общественной жизнью в Великобритании». Это было действительно так, хотя, как показывают рассекреченные правительственные документы, санитарный кордон не ограничивался партией, но включал в себя «кайму связанных с ней органов и сочувствующих». Русский медведь, как это виделось МИ5, был с рождения склонен запускать свою лапу в лакомые уголки; или, как описал это в своей сверхсекретной записке от 3 марта 1948 года несколько истеричный Эрнест Бевин, «физический контроль над евразийским континентом, а в конечном счете и над всем миром — вот к чему стремится Политбюро, не меньше» [8]. Чтобы «предотвратить распад организованного общества на больших участках земного шара», Бевин призывал незамедлительно принять «позитивные и энергичные шаги».

* * *

Официальный британский антикоммунизм не обратил на себя столько внимания, как его американский двойник с его потными, зловонными недоумками, размахивающими своими списками перед камерами. В Великобритании шаги, предпринятые с межпартийного согласия, включали не столь громкую программу массовых проверок и вспомогательную практику, известную как «процедура чистки», в ходе которой подозреваемые госслужащие и работники предприятий, конфиденциально сотрудничающих с государством (фирмы из «списка Х»), были отстранены от работы. «Позитивная» или «развитая» проверка, известная как «полная дезинфекция» (full sheepdip), включала телефонные прослушки, вскрытие почты, запросы в Особый отдел, отчеты работодателей и то, что Корнуэлл описывал как «напряженные допросы» (сознательного) субъекта. Было всего два возможных исхода: пройти или провалиться. Быть коммунистом значило провалиться. Среди других «дефектов характера», не несущих вреда профессиональным способностям субъекта, были «расточительство, алкоголизм, употребление наркотиков, ненадежность, нечестность, сексуальная распущенность». Последняя обычно подразумевала гомосексуальность («Розовый список» МИ5 просуществовал вплоть до 1994 года, но едва ли в нем числились гомосексуалы из числа самих службистов). Супружеская неверность туда попадала реже. Сотрудникам службы было хорошо известно, что секретарша Роджера Холлиса была также его любовницей. Когда Холлис — с 1956-го по 1965 год — возглавлял спецслужбу, ночной дежурный в штаб-квартире МИ5 на Керзон-стрит первым делом знакомился с памяткой, гласившей: «Если позвонит жена генерального директора, сказать следующее…» К этому прилагался список возможных ответов, вроде: «Генеральный директор на расширенном заседании и будет дома позже».

Привыкшая быть вне закона (до 1989 года деятельность МИ5 не регулировалась никакими законодательными актами) Служба безопасности исключала себя из «позитивной проверки», положившись на систему «личных рекомендаций». Энтони Блант, которого в годы войны не приняли в Разведывательный корпус, после того как МИ5 обнаружила следы его прежних коммунистических связей, смог договориться с МИ5, заручившись поддержкой влиятельных знакомых. А затем он передал добрую долю секретных материалов своим советским координаторам. Когда Ким Филби вступил в Секретную разведывательную службу, или МИ6, его сослуживец Хью Тревор-Ропер был «изумлен», поскольку знал, что тот был коммунистом в 1930-х. В действительности «необычная вербовка» Филби даже воодушевила Тревора-Ропера, ошибочно полагавшего, что его начальство, обычно столь «сумасшедшее в своем антикоммунизме», решило простить «обычные юношеские иллюзии» в остальных отношениях блестящего кандидата.

За пределами своего собственного искусственного вивария шпионы уверенно руководили проверками и чистками. Не стоит, однако, удивляться или возмущаться тому факту, что позитивная проверка 14 тысяч должностей не уберегла атомную промышленность от шпионской деятельности Алана Нанна Мэя или Клауса Фукса. Процедуре чистки не подвергся частный сектор, помимо компаний из «Списка Х» и еще трех тысяч обозначенных «точек безопасности» и «чувствительных узлов», хотя некоторые предприятия проявляли собственную инициативу. В апреле 1949 года центральный совет компании John Lewis Partnership проголосовал за то, чтобы «лишить членства коммунистов и попросить нынешних и будущих сотрудников подписать декларацию о том, что они не состоят в Коммунистической партии и не симпатизируют ее доктринам». Вторую резолюцию, рекомендовавшую аналогичные действия в отношении фашистов, отклонили.

Проверка деликатных должностей была представлена как абсолютно разумная политика, как вопрос национальной безопасности и в той мере, в какой она обсуждалась, споров не вызывала. При этом она обеспечивала легитимность и прикрытие для гораздо более широкой программы сверхсекретного политического отсева, детали которого начинают всплывать лишь теперь. К примеру, на Би-би-си более половины сотрудников подвергли проверке без их ведома.

Эта программа, существование которой официально признали лишь в конце прошлого года, координировалась МИ5 и главным помощником директора по персоналу Би-би-си, позже переименованного в менеджера по специальным поручениям. Расположившись в комнате 105 (цифра «5» всегда указывает на материнскую структуру), этот помощник и его координатор из МИ5 заботились о том, чтобы все руководящие посты и те, кто имел доступ к секретной информации, прошли «полную дезинфекцию» [9]. Все остальные сотрудники, а также претенденты на работу, проходили «обычную проверку», о которой ничего не подозревали. Здесь не было тех, кто проходил или проваливал проверку, но если МИ5 (загадочно упомянутая в комнате 105 как Колледж) обнаруживала в прошлом работника повод усомниться в его надежности, его дело помечалось красным символом, похожим на елку. Лишь в исключительных случаях Би-би-си была обязана подчиниться вето МИ5; обычно же ей позволяли действовать по собственному усмотрению, но многие работники годами свидетельствовали, что красная елка неожиданно прерывала их дальнейшую карьеру или препятствовала ей.

К концу 1980-х, когда программу начали сворачивать, проверке подверглись от шести до восьми из 12 тысяч сотрудников Би-би-си [10]. Среди них были инженеры (могли выдернуть вилку из розетки), уборщики (могли рыться в письменных столах или подложить бомбу), продюсеры (могли навязывать людям определенные взгляды) и все, кто имел доступ к микрофону (то же самое, только еще хлеще). В отсев была вовлечена и МИ6, но подробностей этого никогда не раскрывалось, и невозможно подтвердить договоренности, по которым Би-би-си обеспечила прикрытие оперативникам МИ5 и МИ6. К тому же, каждый сотрудник телерадиокомпании обязан был подписать Закон о государственной тайне [11].

Дело Хобсбаума обнаруживает, что у МИ5 был доступ к списку спикеров и сценаристов Би-би-си, копия которого была зарегистрирована в Реестре под номером 192а и подшита в тематическое досье 65/47. Статус Хобсбаума в этом списке периодически обновлялся для сведения Би-би-си с комментариями вроде: «Эрик Хобсбаум остается активным коммунистом». Целью было отпугнуть корпорацию от использования его услуг. В марте 1953 года товарищу Хобсбауму даже удалось проникнуть в Дом вещания, чтобы записать разговор для «Третьей программы». МИ5, после удачных попыток помешать ему устроиться там на работу, столкнулась с передачей под названием «Захват власти», где Хобсбаум, как ликующе сообщала газета The Daily Worker, проанализировал «неспособность понять основные исторические пророчества, связанные с революционными ситуациями». Ответ не заставил себя долго ждать: некоей мисс Уодсли (ее должность на Би-би-си не выявлена) было отправлено письмо со словами, что ей «вероятно, было бы важно знать на будущее, что у этого человека — коммунистическое прошлое с 1936 года». В конце 1950-х набирала обороты не только общественная репутация Хобсбаума, но и комедия с вращающейся дверью (он входит, а МИ5 его выпроваживает).

* * *

История, однажды сказал Хобсбаум, должна основываться на доказательствах, а не на вере. Его дело с 1953 года — это упражнение в обратном, бумажный памятник солецизмам коллективного мозга, основанным на непроверенных и противоречащих фактам гипотезах. Хобсбаум не созванивался с Москвой, он был не шпионом (не сочтите спойлером), а всего лишь членом крошечной, легальной Коммунистической партии Великобритании, причем не особо образцовым, как показывают расследования самой МИ5. В его деле мы читаем, что в октябре 1953 года информатор подслушал, как кто-то из Королевского колледжа говорил, что Хобсбаум «со своим коммунизмом основательно устарел… и, вероятно, не выжил бы, если бы пришли русские; что он разошелся со своей женой, которая была куда более ревностным членом компартии и не одобряла позицию Эрика» [12]. Из Источника Север (кодовое имя для телефонных перехватов из штаб-квартиры Коммунистической партии) мы узнаем, что он придирался к партийной линии: он «опасный», говорят его товарищи, «скользкий человек», «оппортунист», «ведет себя очень плохо», «двуличен», «нахал», «весьма странный» и «мерзкий тип». Его обвиняют в «воинственном отношении» к руководству партии; «Он лишь источает цинизм на собраниях, и ему даже не нужно для этого открывать рот»; он заручился поддержкой своего «эрикизма» среди «дружков» из числа рядовых партийцев; он пишет колонку о джазе для New Statesman под псевдонимом Фрэнсис Ньютон, и «это объясняет, откуда он берет финансы для своей политической деятельности, ведь он, должно быть, неплохо на этом наживается».

Дальше — больше. Вслед за «тайной» речью Хрущева в феврале 1956 года, обличающей Сталина, Хобсбаум неоднократно критикует партию за сокрытие доказательств исторических злоупотреблений и подписывает внутрипартийное письмо, где говорится, что «разоблачение тяжких преступлений и злоупотреблений в СССР… показало, что в последние 12 лет мы осуществляли политический анализ на основе искаженных фактов». В ноябре, приватно раскритиковав партноменклатуру за поддержку вторжения советских войск в Венгрию, он делает свое недовольство достоянием общественности, опубликовав в World News статью, призывающую к пересмотру партийных правил ради совершенствования «демократии Коммунистической партии».

Хобсбауму эти протесты не обошлись даром. Похоже, членство в партии было для него психологически необходимым («Мы принадлежали друг другу»), и когда партия пригрозила ему исключением, согласно одной телефонной прослушке, он «страшно расстроился и клялся, что никогда не собирался ее покидать». В своей автобиографии Хобсбаум приукрашивает этот кризис: он остался, по его же словам, потому что не хотел пополнять ряды бывших коммунистов. Какой бы отталкивающей ни была эта щедро оплачиваемая «команда разоблачения», этого удручающе недостаточно; почему он не перековался в сочувствующего или в независимого беспартийного коммуниста? Когда в 2012 году его поклонник Саймон Шама спросил, почему он так и не вернул свой партбилет, Хобсбаум сказал, что ответ на этот вопрос — «Иди к черту!». Это был «вопрос Холодной войны», пояснил он, а стало быть, вопрос «излишний».

Итак, Хобсбаум остался в партии, и этот факт призраком поселился в его наследии, но его еретичество отдалило его от партийных доктринеров, и с конца 1950-х он уже вряд ли занимался политикой. Партия хранила его как ширму. А МИ5 хранила его как коммуниста Категории А, как «советскую ракету на заднем дворе» — таков был контекст, которым они всё снабдили. Шпионам платят за шпионаж, и прописная истина спецслужбы гласит: если он не приносит результатов, значит нужно его усилить. Вместо того чтобы ослабить надзор, МИ5 усилила его, вскрывая почту Хобсбаума, запрашивая сведения о применении паспорта, следя за ним в аэропортах, посылая офицеров под прикрытием на его лекции (даже посвященные джазу), подслушивая его частные разговоры, препятствуя профессиональной карьере.

В последнем (из доступных) томе его досье мы обнаруживаем, что в мае 1960 года, прежде чем он на три месяца отправился по обмену в Стэнфордский университет, МИ5 предупредила ФБР, что он «давно состоит в Коммунистической партии Великобритании». А в 1962 году, когда в МИ6 поступила информация от «крайне деликатного источника», спецслужба попыталась сорвать запланированную 12-месячную поездку Хобсбаума по Южной Америке, финансируемую Фондом Рокфеллера. Было решено, что вашингтонский пункт МИ6, вооружившись «досье о его коммунистических связях», продавит отмену его визита совместно с ЦРУ и ФБР. Когда стало ясно, что это не поможет (фонд уже не мог отказаться от спонсорства, не вызвав скандал), решили, что агенты МИ6 будут следить за Хобсбаумом в Южной Америке. Антенны есть, ума не надо: то, что идейный марксист ненамеренно обхитрил четыре спецслужбы, вызвало немало смущения и срочную внутреннюю проверку в МИ6 «способов отслеживания людей, отправляемых за рубеж государственными и частными организациями в нашей стране». Это последние записи в деле № 211,764. Остальных, если не пропадет аппетит, придется ждать еще 50 лет.

* * *

Хоть война Великобритании с коммунизмом обошлась без вульгарной истерии маккартизма, она зацепилась за то же самое предположение: что коммунизм был чуждой идеологией, лихорадочным детищем иностранца, слишком долго просидевшего в Британской библиотеке, а все его прислужники — переносчиками его опасных патогенов. И определение «коммуниста» было угрожающе расплывчатым. Для МИ5 оно значило и «контролируемый Коминтерном», и «партийный», и «сочувствующий компартии», и «разделяющий коммунистические взгляды», и «человек коммунистической наружности», и «интеллектуальный коммунист», и «коммунист крайне идеалистического и книжного сорта», и «известный своими социалистическими взглядами», и «близкий друг коммуниста», и «коммунист-еврей на вид», и даже одетый «по богемной моде» [13].

Такую всеохватную характеристику санкционировал Оруэлл в своем списке 38 журналистов и писателей, которых он считал «крипто-коммунистами, попутчиками или склонными к этому». Среди других уничижительных записей его синего карандаша: «сентиментальный симпатизант», «сионист», «еврейский», «бесчестный карьерист», «антибританский», «хорошо нажился в СССР» (о Пристли), «очень антибелый» (о Поле Робсоне), «надежно прорусский по всем главным вопросам» (о Шоу), «Легко поддается влиянию. Склонен к гомосексуальности» (о Спендере) [14]. Разделенный на колонки «Имя», «Работа» и «Наблюдения» список Оруэлла очень уж напоминает личные досье МИ5, что неудивительно: в мае 1949 года он услужливо передал свой «строго конфиденциальный» список в полусекретный отдел Министерства иностранных дел, откуда тот, строго конфиденциально, просочился в разведывательный аппарат.

Со временем — остается лишь гадать, одобрил бы это Оруэлл или нет, — в «коммунизме» стали подозревать, среди прочих, «Друзей Земли», Кампанию за ядерное разоружение, Национальный совет по гражданским свободам, Движение против апартеида и даже адвентистов седьмого дня [15]. По мере того как красный цвет, подобно болезни, распространялся по сетчатке спецслужб, развивалась и своеобразная слепота по отношению к организациям правого толка. По утверждению Кэти Масситер, проработавшей в МИ5 с 1970-го по 1983 год, «подрывной деятельностью правых занимался лишь один человек», тогда как коммунизмом — «многие десятки». По всему Уайтхоллу секретные комитеты, разрабатывавшие процедуры национальной безопасности, решили упростить свою отчетность и следовали «обычной практике, используя слово “коммунист” в широком смысле, подразумевавшем и фашистов». Ну да, это, конечно, не могло не помочь.

На этом фоне секретные службы продолжали вмешиваться в жизнь людей, по меньшей мере полумиллиона — из них лишь горстка была причастна к противозаконной деятельности и предательству. Те же, кто на деле этим занимался, в большинстве своем трудились в кабинетах МИ5 и МИ6. Еще абсурдней то, что лишь примерно 20 тысяч из них действительно состояли в компартии, только основным занятием их, похоже, была взаимная клевета. Как и у поэтов Одена, их основной задачей было сделать так, чтобы «ничего не происходило» в обществе, которое диалектический материализм интересовал куда меньше, чем сериал «Диксон из Док-Грин», комедии студии «Илинг», финал кубка по футболу, покорение Эвереста, защищенные от дождя торговые ряды, Джон Бетчеман, Марго Фонтейн, новые школы, трудоустройство и иммиграция. В международном коммунистическом движении британская партия была посмешищем: ее так тщательно нашпиговали агентами, что она фактически превратилась в филиал Службы безопасности. Как в 1959 году Роджер Холлис сказал министру внутренних дел, «мы хорошенько заткнули британскую компартию». Это была не просто политика сдерживания, утверждает Корнуэлл, запускавший агентов в партию. «Мы держали ее на плаву. На самом деле, мы владелией».

Это переплетение, психический троп сцепления — настоящая игра в имитацию. Две стороны Холодной войны, не сумев одолеть друг друга, в конце концов оказались в отношении контрапункта. Как выразился Джордж Урбан, «они шли отрицательным шагом, но все же шагали». У них были свои шпионы, у нас — свои. У них были свои досье, у нас — свои. Да, у нас не было ГУЛАГа. Но грош цена той демократии, что поздравляет себя с его отсутствием. Не беспокойтесь о повсеместном надзоре, взломах квартир, разрушенных репутациях, прослушивании телефонных будок, кафе, гостиниц, банков, профсоюзов, частных домов — все это узаконил тезис, что каждый является подрывным элементом, пока не доказано обратное. Проблема в том, что защитники королевства подхватили болезнь, которую собирались лечить.

Примечания

1. За исключением отдельно указанных случаев, все цитаты Хобсбаума — из его автобиографииInteresting Times: A 20th-Century Life (2002).
2. Тельмана 11 лет держали в одиночной камере, пока в августе 1944 года не застрелили в Бухенвальде по приказу Гитлера.
3. В 2011 году американское Агентство национальной безопасности представило свой «Новый порядок сбора» на опубликованном Эдвардом Сноуденом слайде, который открывается надписью «Пронюхай все это».
4. К истории этого политического черного списка, которой до сих пор пренебрегали — или избегали, — обращаются Чармиан Бринсон и Ричард Дав в своей книге A Matter of Intelligence: MI5 and the Surveillance of Anti-Nazi Refugees, 1933–50.
5. В 1950 году, еще до того как появились шредеры, фрагменты секретных отходов, сложенных в неисправную мусоросжигательную печь, вылетели в трубу и разлетелись по улицам Мэйфера.
6. На каждую цель требовалось по шесть наблюдателей. Если у МИ5, как уже говорилось, было более 500 «высокоприоритетных» целей, то на местах, чтобы обеспечить 24-часовой охват, нужно было задействовать не менее трех тысяч наблюдателей.
7. К концу войны Гелен спрятал свой огромный клад микрофишированных дел в водонепроницаемые бочки и зарыл их в разных местах в австрийских Альпах.
8. Четкое представление Бевина об «угрозе западной цивилизации» (Гиббон точит свой карандаш) возобладало над готовностью Эттли изучить стратегические вопросы с точки зрения Москвы и оценить требования России исходя из «потребностей всемирной организации мира, а не обороны Британской империи».
9. Для прикрытия МИ5 называли Box 500, по ее почтовому адресу, а в Министерстве обороны сотрудники секретной службы работали в комнате 055.
10. Где-то между 1990-м и 1994 годом проверки окончательно забросили. В 1994 году бывшему офицеру Королевского флота Майклу Ходдеру, последнему обитателю комнаты 105, было поручено «пропустить все через шредер». На задание у него и еще трех сотрудников ушло два дня. Измельченные остатки выдержкой в 60 лет были выброшены вместе с мусором. Сохранилось лишь дело шпиона Гая Берджесса, и штампа в виде елки на нем не было.
11. Эту практику отменили в середине 1980-х для всех, кроме нескольких должностей, включая генерального директора.
12. Имеется в виду Мюриэл Симан, на которой он женился в 1943 году. Они развелись в 1951-м.
13. Цитаты позаимствованы из впечатляющего исследования личных дел в книге Джеймса Смита «Английские писатели под наблюдением МИ5, 1930–60» (Cambridge, 2012).
14. «Женоподобный» — словечко, которым Оруэлл обычно описывал Спендера, — немногим лучше. Что до Робсона, мы все знаем, что Оруэлл ненавидел расовые различия. Уильям Эмпсон, в годы войны трудившийся на Би-би-си с Эриком Блэром и занимавший соседнюю с ним комнатку, однажды услышал, как тот с характерным акцентом кокни сказал посетителю-индийцу: «Тот факт, что ты черный, а я белый, тут вообще ни при чем». Эмпсона удивило, что индиец не ответил ему: «Но я не черный».
15. Дэвид Корнуэлл: «Эксцентричные религиозные группы, как считалось, привлекают фанатиков».

Источник: London Review of Books

Tags: Исторические хроники, Методология, Психологический портрет
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments