2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

По разные стороны прилавка. Продолжение

Мафия ветеранов мая 68-го

Андрей Ашкеров, философ

Когда я шел сюда, я долго думал, что вообще меня в этом событии - май 68-го - раздражает? Оно воплощает для меня то, что вообще является совершенно неприемлемым. А именно это событие задает какой-то вот такой эталон события. У меня есть ощущение, что это событие - оно значимо только для одного поколения. И это поколение в каком-то смысле ворует наш век.

Речь идёт о поколении шестидесятников и тех, кого они притянули на свою орбиту. отнимает у нас, в общем, нашу собственную молодость. Оно заставляет нас мыслить о молодости в собственных категориях. Оно заставляет нас мыслить о действиях в категориях собственных представлений о действии. Оно, так сказать, задает формат восприятия любой событийности, полагая, что, что вот было для них событием, является неким универсальным событием, "эталонным фактом".

Вот в русском языке есть очень хорошая поговорка "заживать чужой век". Она обращена к старшему поколению, и вот именно с этим мы сталкиваемся, когда ведем речь о 68-ом годе. Есть абсолютный монолит, вот это поколение шестидесятников. Причем, оно универсально в каком-то смысле, это поколение, оно задаёт канон поколения "как такового". Потому что шестидесятническая солидарность - она наблюдается независимо от национально-территориальной принадлежности, независимо от имущественного статуса, даже независимо, так сказать, от политических убеждений.

Это огромная проблема, даже, если угодно, "вызов" (хотя я не люблю этого слова). на самом деле, сконструировать поколенческую идентичность, альтернативную идентичности шестидесятников. Почему это нужно сделать? Нет ничего более буржуазного, чем эти благостные, благополучные депутаты Европарламента, красиво состарившиеся, красиво произносящие общие фразы о толерантности и защите прав человека, красиво рассуждающие о нравственном достоинстве и свободе и т.п. Нет ничего более благостного, более буржуазного, более закостеневшего, чем этот шестидесятнический интернационал. И ничего более тоталитарного, чем его вызывающе политкорректная неполиткорректность...

Павловский: Теперь каждому, кто напялил на себя футболку с Че Геварой и под революционными лозунгами пошел на баррикады, можно теперь сказать: а, ну мы знаем, мы это уже проходили! Ты закончишь депутатом Европарламента свои дни!

Ашкеров: Ну, конечно, перед нами пример весьма успешных, очень стабильных политических карьер.

Павловский: Я не об этом. Я о том, что эта ситуация делает с самой энергетикой революционного или уличного протеста.

Ашкеров: Повторяя всё время эти заклинания про политику улиц, мы остаёмся в логике 68 года, представители которого давно уже ушли с улиц. Стали не просто культурным мейнстримом, но и политическим евроистеблишментом. Времени-то с тех пор по историческим меркам прошло совсем немного. А как всё быстро устаканилось. Перед нами пример чрезвычайно успешных карьер. Требовали невозможного, а получили мещанское счастье и обспеченную старость.

В этом, собственно, единственный политический урок поколения-68: теперь все требуют невозможного в надежде на какую-то подачку. Выйти на улицу не значит ещё осуществить восстание - и май 68 очень хорошо это показывает. 68 года может считаться датой возникновения так называемых "новых социальных движений". Новые социальные движения утверждают, что "перемен требуют наши сердца". Требуют, требуют, требуют, пока не оказывется, что просто хотят присвоить функции социального лифта. Наши молодёжные движения, скроенные по заимствованному образцу, это уже социальный лифт в чистом виде.

Не имеет никакого значения, думали ли о подобных последствиях те, кто выходил на улицу в Париже-68. Конечно не думали. Был вообще популярен довольно лозунг: "Революция немыслима, поэтому она происходит на самом деле".

Нужно понимать, что "на самом деле" революция произошла прежде всего в отношении революции по марксистскому образцу: пролетарской, при наличии боевой партии, с жёсткой институциональной организацией и дисциплиной, в рамках идейности и сознательности. 68 год превратил революцию в хэппенинг, в тусовку, во флэш-моб, когда источником вдохновения служит принципиальная неопределённость задач, а процесс оказывается важнее результата. При этом события 68 года были действом, организованным как "информационный повод", первым "восстанием", отчасти сильно смахивавшим на дефиле перед объективами фото- и телекамер. (Тот же Кон-Бендит был весьма умелым мастером самопиара - вспомним хотя бы о его нашумевшем и довльно непочтительном интервью Сартру).

Сегодня, спустя сорок лет, нужна революция по отношению уже к 68 году. Любая революция осуществляется в современную эпоху не в отношении "старого режима", а в отношении предшествующей революции. Поэтому первое, что мы должны сделать - это расстаться с идеализацией 68-го года, как события, которое для всех нас означает некую универсальную молодость.

Это не означает, что нужно вернуться к марксизму, однако у революционного марксизма (ленинизма) нужно взять очень важный урок, который нам в России предстоит заново усвоить: действуя вопреки всему, можно переманить на свою сторону исторический разум со всеми его многочисленными "хитростями".

Павловский: То есть, сменить формат и обрести право на собственную молодость, отдельную от молодежных эталонов?

Ашкеров: Это нас возвращает, собственно, к вопросу о молодежной политике.

Но прежде немного методологии. Я не верю ни в какие субстанциалистские описания молодежи. Они сводятся к тому, что мол есть человек как биологический вид, он имеет долгий цикл созревания, взросления, поэтому он, так сказать, единственный среди животных обречен на то, чтобы быть молодым. Это все, конечно, чушь. Молодёжь изобретена Модерном, который создал фетиш из ускользающего времени и вообще связал существование во времени с утратой: "Живи ярко и умри молодым!" 68-й год - это событие, скроенное по модернистскому канону событийности.

Так вот, с политической точки зрения молодежь - это всегда нуль. И она обречена на некую демиургическую миссию по отношению к самой себе. Действительно, это демиургическая миссия, то есть, миссия, связанная с тем, чтобы создать себя из этого нуля, ex nihil, вытащить за волосы из этого небытия. И эта демиургическая миссия всегда обрастает мифами.

68-ой год - это действительно коллаж из многих мифологизирующих практик, непосредственно касающихся молодёжи. Очень разнородных и очень конфликтных. Здесь и война во Вьетнаме, и жертвенная активность Че Гевары, и Пражская весна, и ранее диссидентское движение в СССР. И, разумеется, культурная революция - ведь парижские забастовки-митинги были своего рода лайт-версией движения хунвейбинов. Это не просто какие-то «вехи», речь идёт о практиках, задающих систему кординат, продолжающую нас всех определять. Тут нужно говорить не о том, что всё перечисленное по-прежнему имеет значение, а о том, в какой степени оно позволяет сформировать решётку, позволяющую что-то наделять значимостью, а что-то отметать как малозначительное.

Отсюда эта шестидесятническая апелляция к фактам. Действительно, шестидесятники апеллируют к фактам, но под фактами они понимают события собственной жизни, прежде всего. И все, что нам нужно - нам нужно просто расширить горизонт фактуальности. Но это только сказать просто, значительно сложнее задать собственный канон событий. Мы должны его изобрести, а вместе с ним и собственные события. Для этого нужны, конечно, и мифологизаторские усилия. Факты ничто, если они не являются достоянием мифа, не образуют миф. Ведь что такое миф как не символическая форма, которая позволяет наделить некое историческое событие статусом внеисторического. Про факты говорят о том, что они "упрямая вещь", забывая, что это "упрямство" обеспечивается мифом. Для понимания этого опыт шестидесятничества трудно переоценить.

Другое дело, что шестидесятнические мифы для нас чужие. Это нужно чётко осознать, если мы вообще готовы отважиться что-нибудь сделать. Например, Че Гевара, как бы мы к нему не относились (я, кстати, отношусь очень хорошо), давно превратился в двойника Микки Мауса. Поэтому нужны новые мифы - не в смысле новых форм ложного сознания, а в смысле иной сетки исторической памяти, иной мнемотехники, если угодно. Да, нужно уметь создавать мифы. Но и для этого нужна решимость, которая позволяет нам учредить некое событие. Вообще что бы то ни было учредить. У нас проблема как раз с тем, что мы все пытаемся что-то учредить, а ничто не учреждается. Миф гетеротопен, он возникает из резонанса разнородных мифологизаторских практик.

Без всего этого люди моего возраста просто не состоятся как поколение, подобно семидесятникам, которых шестидесятники сделали своими "младшими братьями".

Межуев: Я с короткой репликой. Нужно все-таки как-то ответить выступавшим. Я почти со всем согласен, что сказал Александр Тарасов, и не согласен только с двумя вещами. 68-й год явно не ограничивается Кон-Бендитом, но не будем развивать этот тезис, там гораздо больше книг и гораздо больше авторов.

И второй момент более существенный. Искренне не понимаю, если мы не на исторической конференции, как мы можем обсуждать факты без мифов? Понимаете, факты, - если мы собрались обсуждать факты, - это проблема историографического исследования. Здесь же в дискуссии, естественно, мы обсуждаем мифы. А как мы можем обсуждать без них? Мы не можем начать обсуждать французскую революцию, естественно - обсуждаем мифы французской революции. И Карин Клеман не права, что мифы не дают возможность воздействовать событию на нас. Наоборот, событие может воздействовать на нас всю жизнь.

И здесь важно зачем этот миф создан и зачем этот миф действует. Миф действует ради того, чтобы сказать, что воздействие молодежи на политику, непосредственное, прямое действие - это хорошо. Это плюс, это некий признак развитого здорового общества в котором молодежь выходит на улицу. Я не против самого этого тезиса, я против его беспроблемного принятия, понимаете?

На самом деле, это абсолютно неверно, что в 68-ом году началась молодежная политика. Потому что до 68-го был 66-й год. Вот с 66-го года надо начинать - это культурная революция в Китае, под сенью которой и проходил май 68-го года. Это, собственно, и есть время, когда молодежь выходит на улицу, когда молодежь разрушает абсолютно патриархальное общество, когда, наоборот, власть провоцирует молодежь его разрушить, потому что оно мешает развитию. Вполне возможно, что мешает, не хочу спорить с самими фактами. Это приводит к определенным последствиям, в частности стариков изгоняют с трибун, избивают, и они мрут в больницах, потому что им там не дают лекарств.

Это огромный культурный слом, к которому нельзя относиться исключительно ностальгически и исключительно беспроблемно. Это огромная культурная проблема, и в какой-то степени ведущий ее поставил. Но самое ужасное в этом, вот, нынешнем обсуждении, что, - я имею в виду не на этом круглом столе в Общественной палате, - а вообще в мире, что нигде эта проблематизация не показана. Можно вспомнить "Вехи", которые говорили о ювенильности русской интеллигенции как некотором ее отрицательном качестве. Да, все читают "Вехи", но как-то не соотносят это с этой проблемой. Мне кажется, соотнесение этой проблемы в ту или иную сторону, - это есть то самое главное, что надо отличать.

Ведущий: Спасибо, Борис, за страстную речь в защиту суверенного права наших желудков на собственные ощущения против Павловского, вооруженного фактами.

Павловский: Я не вооружен фактами, я хочу подтвердить, что миф всегда может материализоваться. Но вот когда, допустим, мы говорим об очень важном событии 68-го года, о победе вьетнамских партизан во время наступления в начале 68-го года - это был миф, потому что в военном отношении это был разгром. Но в 68-ом году это была оглушительная победа. И так же, как абсолютно бездарный конец экспедиции Че Гевары превратился в победу, хотя он был, безусловно, унизительным разгромом.

Кстати, насчет шестидесятников должен сказать, что уже мы, а я 51-го года рождения, воспринимали шестидесятников враждебно, как заживающих, так сказать, нашу свободную и идентичность. И в начале 70-х годов шестидесятники - это было сугубо негативное понятие. Ну, может быть, кроме среды шестидесятников среди молодых людей. Это вообще успех шестидесятников, что они остаются и продолжают всех заживать и так в течение почти 50-ти лет.

Они создали не просто миф, они создали и мафию, что куда более эффективно. А я хочу сказать, что все-таки, относительно, актуальной политики, что действительно есть определенная проблема.

Каким образом после 68-го года действительно расширяется понятие политики? То, что считали невозможным - это как раз очень простая вещь. Что невозможное можно практиковать чуть ли не ежедневно. И собственно говоря, это лежит в основе нового поколения политиков и финансистов на западе, там полно этих, так сказать, инвестиционных гениев. Возникают разные способы эксплуатации невозможного, вот это интересно. Потому что, в России сформировались отчетливо, я бы сказал, два очага политики невозможного, и так получилось в итоге, на сегодняшний день, что власти практикуют невозможное более эффективно, чем общественные сети, автономные ячейки, и индивидуумы.

Tags: Исторические хроники, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments