2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

По разные стороны прилавка. Продолжение

Дмитрий Кралечкин, философ

Мне кажется, что до этого момента обсуждение идет на достаточно низком техническом уровне. В том смысле, что мы столкнулись с базовой оппозицией, которая относится к рассмотрению данного вопроса и которая определяет расщепление на факт и событие (или смысл).

Стоит заметить, хотя бы даже на языковом уровне, говоря о мае 68 года, именно как о вполне определенном количестве фактов и ситуаций, которые имели место в правительстве, системе образования, и так далее. Французы говорят о событиях (evenements), а не о событии в единственном числе. И здесь значим определенный избыток незакрытого семантического содержания. Проще говоря, сами эти события уже были выстроены так, чтобы всегда создавать избыток говоримого и делаемого по отношению к ним. И в принципе, мы не можем разделить этот одновременно исторический и политический узел. И то, что мы этого не можем сделать, видно буквально по нынешней дискуссии. Потому что когда госпожа Клеман, которая заявила о том, что во многом события 68-ого года задали определенный политический императив, который связан, в том числе и прежде всего, с императивом гражданского общества, и таким образом, если мы хотим продолжить 68-ой сейчас, мы должны фактически перейти от той политики, которую мы обсуждаем здесь, к некой уличной политике, или городской, именно это и является одной из базовых интерпретаций, которая, однако же, была задана гораздо позже 68-ого года. И более того, она была задана во многом против него.

Потому что, де-факто, именно "новые философы" поставили вопрос о том, что 68-й был тем что, размыл границы гражданского общества. Таким образом, я хотел бы заметить, что, говоря о связке "интерпретация и собственно событие", нужно скорее выстраивать дискуссию по определенным точкам разрыва, расщепления. Я хотел бы просто продемонстрировать те сдвиги, которые были произведены на данном историческом и политическом промежутке. И касаются они во многом именно определения не столько молодежной политики или просто политики молодежи, потому что, само это выражение имеет массу некритических коннотаций. Например, если мы вспомним каких-нибудь наследных принцев, которые могли получать престол в возрасте 10-12 лет - являлись ли они молодежными политиками? Я думаю, все согласятся, что нет.

Сдвиг произошел совершенно в другом направлении и, к сожалению, пока мы не можем его определить. Я хотел просто привести пару возможно интересных цитат. В частности, например, цитата из Мишле, которого, я думаю, все интересовавшиеся французской революцией, знают. Он собственно спросил: "Какова первая часть политики? Ответ - образование. Вторая часть политики? Образование. Третья часть политики? Образование". Тогда как базовыми, наиболее характерными, симптоматичными лозунгами 68-ого года были, такие... Кстати говоря, сейчас вы можете зайти во Французский центр Библиотеки иностранной литературы и там буквально весь центр обвешан такими небольшими плакатиками, где выписаны многие лозунги, вроде: "Les gens qui travaillent s'ennuient quand ils ne travaillent pas. Les gens qui ne travaillent pas ne s'ennuient jamais" ("Люди, которые работают, скучают, когда не работают. Люди, которые не работают, не скучают никогда") или, например, "Je veux dire quelque chose mais je sais pas quoi" ("Я хочу что-то сказать, но я не знаю что"). Вот этот лозунг был наиболее характерен. Он показал, что для политики произошел сдвиг на дискурсивном уровне. Стало важным не получение, если угодно, итогового высказывания, а сам факт высказывания. Или сам факт желания сказать. Т.е. грубо говоря, стало больше работать различие между высказыванием и высказанным, которое, например, проводил тот же Лиотар и другие, различие между enonce и enonciation, т.е. оно, это различие, оказалось именно тем, что реконструировало само политическое в целом. И другой лозунг, еще более характерный - "On ne tombe pas amoureux du taux de croissance", в вольном переводе - "Нельзя влюбиться в ВВП".

Если говорить с большей привязкой к каким-то историческим фактам, то, например, уже было заявлено, что, происходили одновременно события в университетской среде и в среде рабочих. Были многомиллионные забастовки. Но, что стало компонентом самого события 68 года - не сами эти факты сами по себе. А, например, тот факт, что студенты оказались на заводских территориях. Т.е. огромное количество воспоминаний, которые были выпущены на протяжении последних лет, заключались в том, как именно осуществлялась совместная работа "через стены".

И с одной стороны, мы как бы наблюдаем некий триумф гражданского общества, но с другой стороны мы наблюдаем более серьезные вещи. Мы наблюдаем размывание, например, традиционных профсоюзных структур. Профсоюзы, которые были связаны с партиями оказались вне этого пространства. И более того, де-факто само погружение или вступление студентов на заводские территории, на места, где стояли станки, - это просто привело к тому, что рабочие перестали быть тем субъектом политических высказываний и структур, которыми они были ранее.

И если говорить о молодежной политике, то это не политика какой-то натуральной молодежи, т.е. это скорее именно некая конструкция политическая через молодежь. Молодежь, естественно, получается как совершенно определенная конструкция. Которая в своем наиболее базовом варианте, отсылала к тому, что для политики оказывались значимыми некоторые желания. Которым совершенно не обязательно нечто формулировать или нечто предлагать. Т.е. период 68-ого года, естественно, был закрытием любых аргументов о конструктивной критике. По образцу "критикуй, но предлагай". С тех пор они звучат абсолютно архаично.

И сейчас мы наблюдаем не какое-то, если угодно, взимание процентов с успешного 68 года, как можно было бы судить по словам Кон-Бендита. Мы наблюдаем, скорее всего, закрытие самого этого периода в целом. Потому что, 68-ой год и сдвиг, с ним связанный, в принципе оказались базой для установления новейшей социал-демократии, которая закрыла тот дискурсивный пласт, который был наработан к концу 19 века. Но сейчас и сам этот пласт оказался в подвесе. Иначе говоря, то, что мы имеем в качестве новейших демонстраций против закона о первом найме, показывает уже радикальные изменения самой ситуации. Т.е. это уже не речь со стороны некоторых желаний, которая не может и даже не хочет высказываться, это скорее защитная речь. Это именно реакция на собственно 68-ой год. И поэтому я хотел бы завершить тем, что, когда сейчас Саркози говорил о том, что он желает ликвидировать наследие, наследие 68 года, то, скорее его слова нужно понимать в том смысле, что он пытается осуществить его - так же как, собственно говоря, Иисус должен был "осуществить закон".

Но осуществление закона всегда является очень сложной процедурой. И понятное дело, что те, кто владели этим законом, не могут признать в Саркози того, кто его осуществляет. Т.е. сама по себе эта акция несколько запоздала, потому что в Британии это сделано было 10-ю годами раньше. Но, так или иначе, какая-то часть Европы с этими проблемами все равно столкнется. Иначе говоря, произошел определенный сдвиг, он во многом был таков, что разрушил стандартные модели социал-демократии. Но сейчас он себя исчерпал. И мы можем ожидать уточнения классических моделей. И если говорить о каких-то знаковых событиях, то я бы не стал так уж притягивать внимание к 68-му. Если например в 90-ых годах в Москве поставлено было много памятников Церетели, то, наверное, для многих появление Петра Первого на Москва-реке было очень серьезным событием, которое их не удовлетворяло или нервировало, но, к сожалению, было много других - действительных - процессов, которые происходили в каком-то другом месте и определяли появление Петра Первого.

Ведущий: Да, памятник маю 68-ого работы Церетели - сильная идея. Видимо весна, сижу и думаю о двух вещах. Во-первых, все-таки о том, можно ли, в конце концов, влюбиться в стратегию социально-экономического развития России до 2020 года, раз уж нельзя влюбиться в ВВП. Спрошу как-нибудь у знакомых барышень.

Илья Васюнин, журналист

Дело в том что, на мой взгляд, 68-й год символизировал именно окончательный разрыв между мифом и фактами. Между радикальными изменениями и требованиями невозможного, между социальной борьбой и всемирной революцией, которая произошла 50-тью годами раньше. Мне кажется, нужно задаться вопросом: Что произошло? Почему в начале века студенческое участие, студенческий бунт, например в России, были составной частью будущей революции, а в середине 20-ого века, в 50-ых годах появляются общины хиппи, появляются еще какие-то молодежные группы? И в итоге молодежь замыкается в субкультуру и появляется именно молодежная политика, как способ вовлечение молодежи в политику, как совершенно верно было сказано. Т.е. по сути, молодежь, как более радикальная группа, изолируется от влияния на изменения происходящие.

Ведущий: В обмен на это и разрешают требовать невозможного, сколько влезет.

Кирилл Мартынов, философ

Я попробую высказать короткую реплику, которая с одной стороны продолжит то, что сейчас сказал Илья, а с другой стороны немножко объяснит, почему мы именно так сформулировали название сегодняшнего круглого стола. Потому что, хотя Илья не участвовал в выработке этого названия и вообще в формировании концепции нашего мероприятия, он очень точно понял, почему мы поставили вопрос о связи мая 68 года и молодежной политики.

Дело в том что, размышляя о той трансформации политического, которая произошла в последние 50-40 лет, мы поняли, что ставки, которые предлагается делать в политике, резко изменились. И эта молодежная политика, родившаяся предположительно 40 лет назад, она стала формой цензуры в политике. Это, с моей точки зрения достаточно простые и очевидные вещи. Если вы пытались сделать революцию в начале 20-ого века, то у вас было две ставки, которые вы могли всерьез сделать. Вы могли совершить революцию, как это случилось в 17-ом году в России и сорвать куш. Либо вы могли начать восстание и проиграть его, потеряв все, в том числе свою собственную жизнь. При этом ваш возраст никого не интересовал. Как и в случае с повстанцами в современной Латинской Америке - вам 14 лет, 20, 50 - это совершенно никого не волнует. Вас расстреляют равным способом, вне зависимости от вашего возраста. Так вот в 68-м году была реализована концепция, которая позволяет с одной стороны участвовать в революционных или квазиреволюционных действиях, а с другой стороны успешно социализоваться в том обществе, которое вы собираетесь ниспровергать.

Это та связка, исходя их которой, мы поставили вопрос о том, действительно ли молодежная политика появилась 40 лет назад.

Павловский: Но это было не только во Франции. Насчет Франции я как раз сомневаюсь, что в мае 68-ого года речь шла о социализации. А вот в Соединенный Штатах, например, было не так, и если взять русский, советский, 68-ой - это знаменитое письмо о демократизации - в каком-то смысле там уже сидит маленький Горбачев. И далее сидит, маленький Ельцин, а в самом конце маленький Кремль уже неделимый, с любым возможным лицом.

Мартынов: Почему в рамках того разговора, который мы предложили, речь идет именно о парижских событиях? Именно потому, что сам по себе 68-ой год слишком сложен и разнообразен. Формы конвертации, которые были в него заложены в разных точках земного шара: в США, в СССР, в Чехословакии и т. д. - они ведь, по всей видимости, были разные.

Мы предпочитаем говорить в основном, и в первую очередь, о Франции, потому что, ретроспектива именно французских событий становится той формой договора между, с одной стороны, левыми революционными движениями, с другой стороны между буржуазно-капиталистическим обществом и государством сегодня. Это то, о чем сейчас Глеб Олегович сказал, о том что, протест сегодня это, скорее всего, соблюдение правил. А требование невозможного это то, что собственно предлагается делать людям до получения первого кредита. Т.е. ты до 25-ти, 27-ти, 30-ти лет требуешь невозможного, после этого ты получаешь ипотечный кредит и начинаешь собственно отрабатывать свои требования. Вот и все.

Классический вопрос, который здесь можно задать: кому это выгодно? На мой взгляд, это приводит к всеобщей выгоде. Как раз постоянная апелляция к успешности 68-ого года - это симптом деградации левого движения. В частности левого движения в России, которое имеет славную традицию, но при этом постепенно скатывается на понижение ставок. Сначала мы должны пройти маленький студенческий протест. Потом мы должны прийти к хорошей социал-демократии. И в конечном итоге, стать добропорядочными гражданами Евросоюза.

Вячеслав Дмитриев, философ

Когда мне предложили прийти принять участие в разговоре о парижских событиях 68-ого года, то естественно возник вопрос, как относиться к этим событиям? Вроде бы тривиальный вопрос, однако ответить на него оказалось непросто. Мы сейчас уже слышали, наверное, чуть ли не 5 или 6 выступлений, критично относящихся к процессу 68-ого года. И, в общем, я тоже поддержу эту линию и скажу следующее. Когда открыли в Париже разрыв между декларациями представительской демократии и той фактичностью, которая осуществлялась в Европе, этот разрыв не был зафиксирован самими его открывателями.

Об этом разрыве узнали чуть позднее, когда появились террористические организации, которые обозначали, что это за общество, которое существует в современной Европе, обозначали границы этого общества. И уже в 80-ые годы, когда этот разрыв стал явственней, благодаря предшествующей работе 70-х - в 80-е левые движения наконец-то задумались о том, что делать с этим разрывом. И фактически выход был один - с разрывом надо работать. С разрывом между декларациями и фактичностью. Работали очень просто. Пытались традиционно по диссидентски предъявлять претензии к буржуазному обществу, что оно не выдерживает тяжести собственной декларации. Причем, они пытались принудить общество осуществить свои декларации. Хотя понятно что, эти декларации носили фиктивный характер, и никто их осуществлять не собирался.

В чем трагедия 68-ого года? В том что, они предложили бесконечно принуждать это общество к выполнению своих деклараций, которое естественно никто выполнять не будет. Потому что как только они находят предел этой выполнимости, то тут же вступает в действие фактическая борьба. Иначе говоря, тогда революционеров физически устраняют, если они покушаются на существующий порядок. И процесс прекращается автоматически. Или же они не достигают этого предела и тогда левые бесконечно бегут.

Если процесс обнаружения этого предела постоянно откладывается и никогда не будет обнаружен, то действительно можно спать спокойно. И никого не убьют. В этом смысле появившиеся в последствии, так называемые, новые философские течения во Франции, они всего лишь идеализировали процесс, начавшийся в 68-ом году. Кстати, к чему это привело? К бессмысленности всякой левой ставки. Левые движения смогли предложить людям только бессмыслицу.

Неважно, будет ли это в виде того, что нас убьют или то, что мы будем бесконечно идти к тому, чего нельзя достигнуть - на этом левые движения кончились. У левых сейчас большие проблемы, потому что ими предложен иррациональный выход, и его люди не могут ни понять, ни принять.

Сегодня в итоге буржуазные безумия, революционные безумия - они ничем не лучше друг друга. И если их сравнивать на доске, они, в общем-то, будут вполне равноценны.

Павел Святенков, политолог

Для меня 68-ой год во Франции - это корректирующий удар по диктатуре де Голля, в том виде, в котором она возникла в конце 50-х годов. Дело в том, что голлистское правление могло иметь чрезвычайно много выходов. Оно могло иметь выход в военную диктатуру латиноамериканского типа, оно могло иметь выход и в современный европейский демократический режим.

Когда я изучал эпоху де Голля, мне всегда казалось, что 68-й год важен не сам по себе, а важен как корректирующий удар, который привел к отставке самого де Голля и к краху реформы французского государства, которую он запланировал. К краху референдума, который он провел годом позже. Поэтому, для меня 68-й год во Франции интересен как некая коррекция политической системы, которая развивалась в стиле латиноамериканского авторитарного режима. 68-й год хрупкое равновесие режима де Голля нарушил и сдвинул рельсы в сторону классической буржуазной демократии.

Это было явление буржуазной революции, потому что привело к уходу де Голля, к отказу от его реформы, которая была выдержана в духе корпоративного государства, а не известной нам западной демократии. И именно 68-й год позволил Франции перейти к стандартной современной демократической модели. И, в конце концов, позволил прийти к власти левым в начале 80-х годов, прийти к власти Миттерану. Миттеран же, собственно говоря, и создал себя, как левого #1 во Франции благодаря тому, что он еще в 65-м году, на первых президентских выборах прямых, был основным соперником де Голля. Собственно говоря, тот факт, что он тогда проиграл, тем не менее, создал ему имя как основному борцу и главному левому во Франции.

Алексей Сахнин: У меня очень короткий вопрос к Павлу Святенкову. Значит ли сказанное Вами, что при воспроизводящихся авторитарных условиях и воспроизводящихся условиях, подобных режиму де Голля, подобные события будут повторяться? И тогда почему в других странах авторитарные режимы вызывают, даже в тех случаях, когда они вызывают серьезные социальные потрясения, они вызывают социальные потрясения абсолютно другого типа?

Святенков: Режим де Голля был очень специфическим, он же держался не только на насилии, но и на его личном авторитете и демократические механизмы действовали, просто де Голль очень сильно поднял сам институт президентства. В юридическом смысле, Президент стал, условно говоря, монархом. Поэтому, 68-й год - это протест в рамках системы, по сути-то, уже демократической, но имеющей внешний авторитарный контур, контур авторитарной власти самого де Голля.

Собственно говоря, 68-й год - он привел именно к сносу этого контура. Контур перестал быть авторитарным, он перестал быть псевдо монархическим, как его планировал де Голль. Президент просто стал обычным буржуазно-демократическим лидером, каковым, до этого, он, в общем-то, не был. При этом во Франции, надо отдать ей должное, в отличие от других авторитарных режимов, проходили парламентские выборы, существовала оппозиция, тот же Миттеран мог действительно претендовать на пост Президента, и это никого не шокировало в 65-м году.

То есть, тут речь идет о специфике самого французского режима, и специфике пакта между де Голлем и демократическими, буржуазными политиками, которые поддержали приход де Голля к власти. Дело в том, что когда де Голль реформировал конституцию, перед ним было выставлено несколько условий, в частности условие, что он не трогает, например, право парламента на вотум недоверия. То есть, он приходит к власти, он становится авторитарным лидером, но он не трогает некий набор буржуазных свобод. И эти буржуазные свободы - они сохранились, и, как бы внутри них появилась возможность и для 68-го года тоже. Режим де Голля функционировал как ограниченная конституционная монархия. Собственно говоря, удар 68-го года привел именно к краху этой линии фронта.

Сахнин: То есть, путинский режим закончится русским 68-м годом.

Святенков: Это совершенно необязательно. Дело в том, что де Голль, видимо, искренне верил в то, что режим, который он предлагает обществу необходим и должен существовать именно в той форме, в которой он существовал. А, говоря о наших правителях, они, скорее, верят, если верить их словам, в постепенное движение в сторону стандартов западной демократии. То есть, наш 68-й год не обязателен. Вполне возможно, что наши правители сами сделают 68-й год сверху.

Tags: Исторические хроники, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments