2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

По разные стороны прилавка. Окончание

Дайте мне денег!

Тарасов: У меня сложилось впечатление, что встреча зашла в тупик. Каждый говорил о своем, и даже удивительные выступления, типа выступления Ашкерова, смысл которого сводился к тому, что более старшие чем я, сидят на теплых местах и получают большие деньги, не встречают возражения. Какое это имеет отношение к 68-му году? Очень странно. Я хочу на этом месте сидеть и эти бабки получать! У меня такая мысль, не важно, какая тема круглого стола - у меня это главная мысль.

Ашкеров: Но Вы ее подтвердили сейчас своей репликой.

Тарасов: Но я никаких мест не занимаю и никаких бабок не получаю!

Ашкеров: Не важно, главное, что вы мысль подтвердили!

Тарасов: То есть, тема молодежной политики вообще не была обсуждена. Я понимаю, что это неудачно сформулировано, что, в принципе, нет молодежной политики, как такового явления, вообще нет! Но действительно же, после 60-х годов где-то с 69-го года, возникла ювенология. Вот только тогда, после так называемой молодежной революции, было осознано, что существует социально возрастная группа - молодежь, со своими специфическими интересами. Когда возникла ювенология, тогда стали разрабатываться какие-то молодежные программы, и возникла молодежная культура, и бизнес на молодежной культуре. До этого, этого не было. Это совершенно не охвачено на круглом столе, это тоже какой-то катастрофический минус, как же так можно!

Ведущий: Ужасно! Это именно то, что хотелось обсудить, на самом деле...

Тарасов: Я, конечно, очень расстроен, когда достаточно серьезные события Павел Святенков, - "мыслитель равный небу", как мы знаем, - вообще все свел к такой мелочи, как коррекция режима де Голля!

68-й год, если на то пошло, показал исчерпанность всех предыдущих практик и самой парадигмы старой левой: анархистской, троцкистской, маоистской, сталинистской. Просто поэтому ничего и не получилось. Просто тогда это не поняли. И естественно, что не поняли. А новые левые даже еще не разработали, хотя бы в основных категориях, свои политические доктрины. Вот в этом прорыве оказавшиеся, какие угодно, парижские, какие угодно западные бунтари, естественно ничего и не смогли породить.

Они потом долго запрягали, а старые левые все еще шли, шли, шли по этому пути. Во Франции пришли к власти, если помните, социалисты вместе с коммунистами, обнаружилось, что они ничего не могут сделать. Ну не могут ничего сделать в этих рамках. Был более трагический опыт, когда в рамках все тех же доктрин пришло к власти "Народное единство" и это все кончилось, как мы знаем, побоищем, долгой диктатурой и катастрофической культурной деградацией Чили. Вот это стало ясно, манифестировалось, именно в 68-м году. Вот этот опыт провалившейся революции - самый важный. Вот он подвел черту, и после этого началось долгое умирание старых левых. Они все умирают, умирают, умирают, и видимо, у нас на глазах кончат умирать, наконец, слава Богу, расчистят дорогу. Это совсем не тоже, что изначальная нацеленность на карьеру.

Ведущий: Александр, а там, между прочим, за Вами, за Вашей спиной, спрятался практически эталонный умирающий левый, кому и дадим слово напоследок.

Алексей Сахнин, журналист

Мне тоже показалось, так же как Александру, что наша дискуссия так и осталась на некоторой периферии смысловой, потому что она колебалась между какими-то странными дефинициями. Мы обсуждали мифы, факты, и т.п.

Мы не обсуждали самого главного. У меня сложилось впечатление, что 68-й год был, действительно, некоторым театральным представлением. А потом выяснялось, что люди знают, что десять миллионов человек бастовало в этот момент, что Президент страны бежал в Германию, где были расположены французские оккупационные войска. То есть, видимо, де Голль воспринимал это, как событие весьма серьезное. А мы сегодня обсуждаем степень развлекательности этого карнавала.

Ашкеров: Серьезное, не серьезное, а главная книжка, все-таки, "Общество спектакля"!

Сахнин: Почему главная? Для кого главная?

Тарасов: Ничего подобного! Я решительно против!

Павловский: Книжек очень много, и до, и после было, и был и Альтюссер и был и Маркузе - это тоже относится к 68-му году! Очень много книжек, и очень много людей, и эти люди далеко не исчерпываются тем кругом, который сегодня попал в Европарламент. Многие из тех людей, которых привел в историю май 68 года, закончили трагически, это и Майнхофф, и другие.

Другие пошли в левую политику легально и умирали вместе с ней и испытывали все ее трагедии и кризисы, вместе с Миттераном или Альенде, в разных странах. Третьи остались жить, четвертые взяли кредит. Нельзя это сводить к развлечению, которое показали по телевизору. За это развлечение люди пролили кровь. И тогда, и много лет спустя проливали.

Мне кажется, что Павел Светенков, может быть неудачно, но попытался вернуть нас на реальную землю с небес дискурсивных штудий, когда стал говорить о каких-то, пусть очень сомнительных, но реалиях. Вот есть режим, который останавливает развитие общества, который не соответствует его демократическим устремлениям. Можно сделать еще один шаг и сказать, что дело заключается не в режиме, а дело заключается в той социальной системе индустриального капитализма, социального государства, которая, достигнув некоторых пределов, не смогла развиваться дальше. И этот кризис, эти противоречия, вылились в неудачную революцию. Но революция 1848 года тоже проиграла и потом возвращалась на протяжении 70-ти лет или даже столетия. Возвращалась кровавыми трагедиями, войнами, революциями, великими победами, достижениями.

Мы стоим только в самом начале этого пути, мы стоим за порогом первой неудачной революции, которая поставила новую проблематику, обозначила новые классы, обозначила их специфический социальный интерес. Мы об этом не сказали ни слова...

Ашкеров: Тут кем-то был выдан феерический по интеллектуальной изощренности аргумент в том смысле, что люди подобные мне критикуют истеблишмент, потому что сами хотят оказаться на его месте. И, конечно, денег - денег хотят! Я, соответственно, не могу не среагировать. Вообще это, наверное, и есть одна из главных революционных традиций: скрывать собственную корысть в ситуации тотального небескорыстия. Нам ничего не надо, жила бы страна родная.

Сейчас эта традиция выродилась совсем уж в похабщину: такой вот идейностью оправдывают распил PR-бюджетов. Будущие пилильщики поступают на работу с одной только мыслью: "Где здесь кухня?", однако на устах у них только одно: "Готовы на все и забесплатно!" Все это, кстати, имеет самое непосредственное отношение к молодежной политике. Причем опыт подсказывает, что те, кто кричат: "Он денег, денег хочет!" сами для себя этот вопрос решили очень достойным образом. Западные левые до определенного момента очень хорошо умели обзаводиться свечными заводиками и дружить с местными олигархами. Возможно, кстати, что кризис левых движений начался именно с того, что они эти замечательные умения как-то подрастеряли.

Вообще, 68-й год стал для меня моментом превращения левого дискурса в универсальную матрицу фарисейства. И на отношении к деньгам это сказалось в первую очередь. Поэтому на фарисейский вопрос: "Хочешь ли ты денег?" я готов ответить в том стиле, который раньше именовался почему-то "большевистской прямотой": "А как же?".

Если говорить более серьезно, проблема не в том, хочет или не хочет кто-то денег, а какие пути для этого избираются. Надо сказать, что символом 68 года является для меня не Че Гевара и даже не Кон-Бендит, а красный Мерседес левого кинорежиссера Бертолоуччи, который впоследствии увековечил майские события в крайне посредственной ленте "Мечтатели".

Тут стоит сделать небольшую остановочку, чтобы еще раз объясниться. Я исхожу из того, что 68-й год сыграл ключевую роль в возникновении современного западного истеблишмента. Нет более ощеренного, сплоченного, хорошо организованного истеблишмента, нежели истеблишмент шестидесятников, которые сгрудились вокруг идеи 68-го года. И, знаете, я просто отказываюсь понимать, каким образом можно причислять себя к левым, и не замечать этого весьма заметного обстоятельства.

В событиях 68-го года нет ничего особенно гламурного, но задним числом понимаешь, что тень гламура - в том числе и гламур-философии - над этими событиями нависает. И не просто нависает, а накрывает их целиком и полностью. Тот же Че Гевара стал не просто иконой масскульта или попросту визуальной разменной монетой, он явился предельно удобным алиби, отсылкой к которому не составляет труда оправдать незаметную подмену политических преобразований эстетическими новациями. Чегеваровский лозунг "Требовать невозможного!" играет здесь ключевую роль: идея невозможного отсылает нас к эстетике возвышенного. Политика превращается при этом из искусства возможного в род авангардного эстетического жеста.

Отныне чтобы существовать, политика вынуждена продуцировать все новые недостижимые горизонты, возникновение которых призвано вновь и вновь удостоверять то, что она и впрямь существует. Гламур буквально зациклен на том, чтобы продемонстрировать: "Невозможное возможно"; политика невозможного возникает из духа гламура. Только политика переводит в форму борьбы, а, следовательно, и становления, то, что мир гламура берет без боя и экспонирует как нечто заведомо готовое. Единение между гламуром и политикой достигается довольно простым путем: политика коммерциализуется, гламур трансформирует политических деятелей в "звезд" (посмертно такое превращение произошло и с Че Геварой). 68-й год приучил всех требовать невозможного, и за это получать деньги. К этому сводится современная политика и все ее мифы. В этом смысле, мы, увы, являемся наследниками 68-го года.

Политическая критика лицемерного общества, где все превращено в шоу, оборачивается превращением в шоу самой политики. И это шоу не назовешь малобюджетным. Очень хотелось бы возразить по поводу наивной интерпретации 68-го года как "подлинного" события, которое сохраняет свое значение в том числе и потому, что осталось в стороне от медиавласти и порождаемых ею шумов. Я полагаю все совсем наоборот: 68-й год стал первой революцией для масс-медиа, первым восстанием, скроенным по канонам медиасобытия - под вспышки фотокамер, стрекотание кино- и телекамер. Главный "бунтарь" Кон-Бендит состоялся после того, как его портрет поместил на обложке вполне буржуазный журнал "Пари-матч", а самый патентованный на тот момент левый философ Ж.-П. Сартр взял у Кон-Бендита интервью (которое было, кстати, выдержано в тоне продуманной непочтительности). Интервью Сартра сослужило Кон-Бендиту хорошую службу, и к чему это привело? Да к тому, что сегодня Сартр воспринимается чуть ли не как самый "старомодный" левый философ, что хуже чем если бы его просто признали ретроградом.

И последнее, что я бы хотел сказать: 68-й год - это революция против революции, когда была отброшена прежняя модель революционного действия. Марксистко-ленинская, условно говоря, революционность требовала создания сплоченной организации, парадоксального соединения "объективных" и "субъективных" факторов, системы аскетических идеалов и много чего еще. Взамен всему этому 68 год противопоставил идею революции эпохи консюмеризма: революция стала карнавалом, перформансом, своего рода досугом. И, наверное, мы апеллируем к этому событию потому, что нам самим праздника не хватает.

Тем не менее, сегодня наследие 68 года (причем не только в парижское и даже не только пражское наследие) нуждается в столь же масштабной ревизии, какую события-68 обозначили в отношении прежних представлений о сути революционного действия. Перед нами стоит задача осуществления ревизии самой этой ревизии. Ревизия 68 года начнется с того, что будут определены контуры нового "мы". И это "мы" станет поколением вопреки многочисленным - в том числе возрастным - различиям!

Тарасов: Простите, а кто мы? Вы и мы, я так понимаю, находимся по разную сторону баррикад, поэтому Вы за всех не говорите...

Ашкеров: Ну, это Вы мыслите в категориях баррикад, а их в Париже давно разобрали.

Тарасов: Да, я мыслю в категории баррикад, ничего страшного в этом, насколько я понимаю, нет.

Ашкеров: Страшного-то точно нет - да и толку никакого!

Тарасов: Ну, это мы посмотрим... Я хотел другое сказать, что все-таки давайте не насаждать новые мифы, например о монолитном поколении шестидесятников. И Шаламов и стукач Солженицын были шестидесятниками, стукач Солженицын получил огромные дивиденды на себе, а Шаламов умер в нищете - вот это разные категории "шестидесятников", если уж так уж пошло...

Кралечкин: Комментарий по поводу баррикад. Недавно, оказывается, выступал известный персонаж Майк Альтор, который 68-й прокомментировал следующим образом. Что естественно французы понимают любое социальное изменения только под знаком революции и хоть какие-то баррикады, но нам нужны. Возможно, они будут очень маленькими - эти баррикады.

Я не случайно говорил о формулировке, которую дал Мишле, о том, что первая, вторая и третья часть политики - это образование. Дело в том, что как раз этой фразой вводилось классическая просвещенческая формулировка, связывающая политику с совершеннолетием. Наиболее существенный момент, который может служить подкладкой для молодежной политики, Это тот момент и который выбил эти три части. Эти три одинаковых части.

Если главным политическим тезисом оказывается "я что-то хочу сказать, но не знаю что", естественно, всегда приходит тот, кто подскажет. И в каком-то смысле ситуация шизофренируется, потому что естественно, что за тем, кто не знает, что сказать, всегда остается право не узнать в сказанном ему, то, что он хотел сказать. И мы как бы впадаем в такой перманентный потребительский выброс.

Сахнин: Очень коротко к тому, что говорил господин Ашкеров. Вот конспирологи всех времен считали, что революция - это процессы, которые делают какие-то штатные злодеи. Есть у нас так сказать жидобольшевики с жидоэсерами, вот они борются против богоспасаемой России. Это очень плохо, надо их изловить и наказать, тогда ничего не будет. Я все-таки бы призвал просвещенную публику помнить, о том, что революция решает не судьбы леваков - персональные и оптом, а она решает судьбы классов, или если хотите на другом языке - судьбы общества в целом. Сводить ее к тому, что говорили и делали отдельные личности, вряд ли правильно.

Вот многие ли здесь, сидящие в зале, вспомнят хотя бы несколько деятелей Парижской коммуны, а это событие казалось эпохальным. Оно определило собой идеологию, риторику, практику эпохи, эпохи-столетия. Хотя люди, которые там сражались на баррикадах и заседали в самой коммуне, не были людьми первого ряда.

Это я говорю к тому, что не надо считать, что история 68 года тогда и сейчас, это история левого движения, и особенно его форм. Его маргинальных форм, которые себя заявили и которые о себе громче всех кричали. Это история классов, т.е. огромных общественных структур, которые не могут о себе сказать прямо. Которым для того чтобы найти собственный язык, собственный дискус, собственную идентичность, говоря тем языком, который здесь принят, нужно найти посредника. Те леваки не смогли оказаться этим посредником. И новая левая, о которой говорил Александр, это будут те люди, которые смогут говорить на языке этих классов.

Ведущий: Вы ничем не отличаетесь от Ашкерова... Дескать они там все зря сидят, а мы сейчас вот тут их заменим, и у нас получится, то что у них не получилось...

Сахнин: Не, не мы их заменим. Мы здесь сидим и обсуждаем не революционную стратегию общества и тактику, мы здесь сидим не на заседании левого фронта, и даже не группы "Вперед". Мы обсуждаем как рациональные люди, важные исторические события. И мы должны говорить о важном, т.е. о классах, об обществе, о проблемах индустриального общества, которые вызвали эти миллионы бастующих, и бродящих по улице. Потому что, если мы будем говорить: в прошлый раз были жидобольшевики, а теперь, а теперь, значит, это был заговор придурков - мы останемся в этой комнате абсолютно с тем же, с чем в нее и пришли.

Кралечкин: Меня поражает такая неизменная историческая и одновременно политическая непронициательность. Зачем вообще обсуждать 68-й год, когда представителям левых движений не ясно, что все эти события закрыли именно дискурс класса, если угодно? Если Вы, например, не считаете, что предположим, тот же "Анти-Эдип" Делеза и Гваттари появился как манифест 68-го...

Сахнин: Люди по которым стреляли в Кровавое воскресенье вообще не думали о дискурсах и даже о классах не думали... революцию творят не дискурсы...

Тарасов: Не читайте вы эти "анти-эдипы"! Да махните вы рукой на весь левый постмодернизм! Вообще, какое это отношение имеет к России, как к стране капиталистической периферии?

По разные стороны прилавка

Тимофей Шевяков, историк

Знаете, в течение всего круглого стола слова какие-то непонятные говорятся: философия, дискурс, немцы какие-то, конгресс - "голова пухнет", цитируя классика.

Я буду краток, и скажу с точки зрения, даже не историка и не политолога, а коммерсанта.

68-й год. Франция. В наличии имеется очень сильный, очень хорошо раскрученный бренд - де Голль, бренд достаточно с большой историей, с героическим бекграундом - противопоставить ему было нечего. И молодежь, давайте, обратим внимание, что такое молодежь 68 года, это по сути дела первые послевоенные поколения, т. е. те люди, отцы которых воевали, отцы которых получили, скажем так, свой процент славы и которые прекрасно понимали, что на их долю этой славы не придется. И поэтому, взяв на вооружение существовавшие торговые марки - Че Гевара, Троцкий, Мао - они по сути дела, создали свой бренд мая 68 года, и на этом бренде они благополучно существуют по сей день.

Вот один из ведущих бренд-менеджеров 68 года, Карин Клеман, у нас присутствовала. Она здорово презентовала этот продукт: браво, аплодисменты. И когда люди говорящие о 68-м годе, о мае 68-го года, как о революции - говорят "мы с вами по разные стороны баррикад", для меня это звучит - "мы с вами по разную сторону прилавка". Спасибо.

Межуев: Ну, действительно, здесь явно разговор выходит на другой какой-то уровень и в частности, на уровень разговора о последствиях 68 года. Действительно, дело даже не в том, что политические ожидания самих деятелей 68 года не реализовались. И если не брать в расчет, то, что произошло в 80-е годы - это особая статья, - ведь это был действительно социальный регресс. В том числе по меркам самих левых. 70-е годы - это явно откат, завершаются все ожидания левых, связанных с развитием, с наукой. Деятели 68-го года, тот же Маркузе - явно уходят в прошлое. Мир раздваивается между миром богатства и миром нищеты - пропасть все более увеличивается в 70-е годы. Левые ожидания, - я имею в виду, не просто левые, а любые левые, обычные левые, нормальные левые ожидания - равенства, справедливости, прекращаются. И на самом деле радоваться тут, собственно говоря, не чему. Обычно это осмысливается как контрреволюция.

Но нет ли какой-либо связи между характером левого движения 68-го года и последующими событиями 70-х годов? Сейчас очень модно хоронить старое левое движение, старое левое - левой индустриально эпохи: это плохие люди, ничего они не смогли сделать и проиграли. На самом деле есть в этом какое-то лукавство, потому что старые левые, что-что, но создали систему всеобщего благосостояния в Европейском мире - какой бы она ни была. У старых левых есть какие-то достижения. Какие достижения у поколения 68-го года, если только не считать события в Восточной Европе, как мне кажется, все-таки имеющие совершенно другой генезис, чем Париж 68-го. Что они привнесли позитивного в политику их собственных стран, не в политику стран, куда они сейчас экспортируют демократию, а в политику их собственных стран?

Достижений гораздо меньше, чем у обычных левых социал-демократов, в какой-то степени коммунистов и т.д. Вот, мне кажется, еще одна важная отрицательная черта 68-го года - это требование хоронить своих предшественников. Надо хоронить старых левых, надо хоронить предшествующие поколения, в том числе того же де Голля - вот эта явная черта, свидетельствующая о том, что во всем этом празднике жизни есть какая-то червоточина, которую мне кажется, важно и существенно было бы отметить.

Ведущий: Огромное всем спасибо. Как оно всегда и бывает, только на третий час и растащило поговорить, и вот тут то и пришел матрос Железняк. Я думаю, что Общественная палата только первые шаги еще делает в своих попытках организовать такого рода обсуждения. Мы будем продолжать все-таки эту "контрреволюционную деятельность", в чем нас обвинила Карин Клеман.

Спасибо, до свидания!

Tags: Исторические хроники, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments