2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Category:

Бодлер и литературный рынок

Поведение Бодлера на литературном рынке: благодаря своей глубокой искушенности в природе товара Бодлер оказался способным или вынужденным признать рынок как объективную инстанцию (ср. его «Сonseils aux jeunes littérateurs»).
Тесные взаимоотношения с редакциями держали его в непрерывном контакте с рынком.
Рыночные приемы — диффамация (Мюссе) и contrefaçon (Гюго).
Бодлер, возможно, был первым, кто понял смысл рыночной оригинальности, выделявшейся в то время на фоне других оригинальностей именно благодаря своей «рыночности» (créer un poncif ).
Эта creation заключает в себе известную нетерпимость.
Бодлеру нужно было освободить место для своего стихотворения, а для этого приходилось потеснить других.
Он обесценивал некоторые поэтические свободы романтиков своими классически выверенными александринами и классическую поэтику — столь частыми у него разрывами и пропусками даже внутри классического стиха.
Говоря короче, его стихи были оснащены особыми инструментами для вытеснения конкурирующей поэзии.




<1>

Стоит только подумать, сколь много собственных установлений, собственных прозрений и табу приходилось Бодлеру-поэту принимать в расчет и, с другой стороны, сколь точно были обрисованы задачи его поэтического дела, как в его облике начинает проступать нечто героическое.

<2>

Структура «Fleurs du mal» определяется вовсе не каким-то изощренным расположением отдельных стихотворений, не говоря уже о существовании некоего тайного ключа. В ее основе — беспощадное исключение всякой лирической темы, которая не несет на себе отпечатка лично выстраданного опыта самого автора. И вот именно потому, что Бодлер знал, что его страдание,spleen, taedium vitae — исконно, он оказался в состоянии безошибочно распознать в нем приметы своего личного опыта. Если позволительно сделать предположение: едва ли что-то другое могло дать ему столь острое ощущение своей собственной оригинальности, как чтение римских сатириков.

<4>

Бодлер не отдается на волю никакому стилю и не имеет за собой никакой школы. Это чрезвычайно затрудняет его восприятие.

Введение аллегории — это ответ (но несравненно более зрелый) на кризис искусства, подобный тому, которому в 1852 году была противопоставлена теорияl’art pour l’art. Этот кризис искусства коренился как в ситуации с техникой, так и в политической ситуации.

<5>
Ход истории, каким он являет себя в понятиях катастрофы, занимает мыслящего человека не более, чем калейдоскоп в детских руках, в котором при каждом вращении прежний порядок осыпается, чтобы образовать новый. Этот образ вполне правомерен. Понятия власть предержащих всегда были теми зеркалами, благодаря которым образ того или иного «порядка» претворялся в жизнь. — Калейдоскоп следует непременно разбить.

Обесценивание мира вещей в аллегории не поспевает за обесцениванием товара в самом мире вещей.

<7>
Spleen привносит столетия в зазор между настоящим и только что прожитым мгновениями. Вот кто неустанно творит «античность».

<9>
Возврат бытовых констелляций наступает все реже и реже, и это может вызвать смутное ощущение, что в дальнейшем придется довольствоваться констелляциями космическими. Иначе говоря, привычка начала понемногу сдавать свои позиции. Ницше сказал: «Я люблю короткие привычки», и уже Бодлер за всю свою жизнь не сумел усвоить прочных привычек.

<11>

Поведение Бодлера на литературном рынке: благодаря своей глубокой искушенности в природе товара Бодлер оказался способным или вынужденным признать рынок как объективную инстанцию (ср. его «Сonseils aux jeunes littérateurs»). Тесные взаимоотношения с редакциями держали его в непрерывном контакте с рынком. Рыночные приемы — диффамация (Мюссе) иcontrefaçon (Гюго). Бодлер, возможно, был первым, кто понял смысл рыночной оригинальности, выделявшейся в то время на фоне других оригинальностей именно благодаря своей «рыночности» (créer un poncif ). Эта creation заключает в себе известную нетерпимость. Бодлеру нужно было освободить место для своего стихотворения, а для этого приходилось потеснить других. Он обесценивал некоторые поэтические свободы романтиков своими классически выверенными александринами и классическую поэтику — столь частыми у него разрывами и пропусками даже внутри классического стиха. Говоря короче, его стихи были оснащены особыми инструментами для вытеснения конкурирующей поэзии.

<13>

В лице Бодлера поэт впервые выдвинул притязания на обладание экспозиционной стоимостью. Бодлер стал своим собственным импресарио. «Perte d’aureole» затронула в первую очередь поэтов. Отсюда его мифомания.

Обстоятельные теоремы, которыми уснастили l’art pour l’art не только его тогдашние (не говоря о сегодняшних) защитники, но прежде всего авторы историй литературы, целиком сводятся к следующему утверждению: чувствительность — вот истинный предмет поэзии. Чувствительность по самой своей природе страдательна. Если свою высшую конкретность и содержательную определенность она обретает в эротике, то своего абсолютного исполнения (а заодно — преображения) она достигает в страсти. Поэтика l’art pour l’art безущербно перешла в поэтическую страсть «Fleurs du mal».

Все затронутое аллегорической интенцией изымается из жизненных связей: оно разбивается и в то же время консервируется. Аллегория цепко держится за обломки. Она являет образ застывшего непокоя. Деструктивному импульсу у Бодлера нет никакого дела до того, что объект его приложения терпит ущерб.

<15>

Следует признать, что темы, образующие сердцевину бодлеровской поэзии, недоступны для планомерных и целенаправленных усилий, ибо все эти радикально новые темы — будь то город или людская масса — даже не мыслились им в качестве таковых. Это не они составляют мелодию, которую он про себя выводит, а скорее — сатанизм, сплин, извращенная эротика. Подлинные темы «Fleurs du mal» следует искать в самых неприметных местах. Вот они-то, если продолжить образ, и суть те прежде не тронутые струны диковинных инструментов, на которых Бодлер наигрывает свои фантазии.

<16>

Лабиринт — это верный путь для тех, кто всякий раз слишком рано оказывается у цели. Цель же — рынок.

Азартные игры, фланерство, собирательство — все это занятия, придуманные для противодействия сплину.

С появлением новых способов производства, приведших к развитию имитации, на товарах появился налет внешнего блеска.

Для людей, каковы они сегодня, существует лишь одно радикальное новшество, причем всегда одно и то же: смерть.

<17>

Лабиринт — это родина колеблющихся. Путь тех, кто не осмеливается дойти до цели, легко сворачивается в лабиринт. То же самое происходит с половым влечением в эпизодах, предшествующих его удовлетворению. Но то же — и с человечеством (классами), которое не желает знать, что его ожидает.

Если фантазия есть то, что придает воспоминанию соответствия, то мысль посвящает ему аллегории. Воспоминание сводит то и другое воедино.

Tags: Методология, Психологический портрет, Психология творчества, Художественная практика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments