sedoia (sedoia) wrote in m_introduction,
sedoia
sedoia
m_introduction

Categories:

Король двух гетто. Беседа с Александром Тарасовым. Окончание.


Коснемся вопросов религиозных. Вы совершенно справедливо заметили в своей статье «Революция и джихад, или Должны ли левые объединиться с исламскими радикалами?»: клерикальные организации на нынешнем этапе развития ближневосточной цивилизации очень опасны и часто представляют, в сущности, силу крайне правую и мракобесную, что и показали события исламской революции в Иране 1979 года. Но любая религия не только идеология, социальный заказ сильных мира сего — но и культура. Более того, так уж исторически сложилось, что в ареале исламской цивилизации она оказалась тесно сплетена с мирской жизнью, ибо в исламе мирское и духовное тесно связано; я уже не говорю о том, что многие социальные движения принимали религиозное обличье. Как вы считаете, следует ли проводить это разграничение: пытаться экстрагировать культуру из религии — и этику из священных текстов? Не погубит ли эта экстракция сам феномен той же самой ближневосточной культуры? И не пройдет ли в тело новых учений страшный яд чисто религиозной иерархии, основанной на многоступенчатом подавлении личности опирающимся на непререкаемые тексты авторитетом, что имело место быть в мировой истории — и неоднократно? Этот вопрос очень важен.

Для начала я хочу сказать, что выражение «исламская цивилизация» (очень распространенное) некорректно. Этим выражением можно сейчас пользоваться только очень условно — так же, как выражением «христианская цивилизация».

«Христианские» страны настолько различны, что записывать их в одну цивилизацию абсурдно. А тот, кто это делает, всегда руководствуется корыстными (экономическими и политическими) соображениями — как Буш-младший, объявлявший «крестовый поход». Я не думаю также, что правомерно весь исламский мир записывать в «ближневосточную культуру». Магриб — это одна цивилизация и культура. Исламизированная Черная Африка — другая. Египет — третья. Аравийский полуостров — четвертая. Иран — пятая. Турция — шестая. Индонезийско-малайский регион — седьмая. Собственно «ближневосточная культура» — это Сирия и Ливан, которые радикально отличаются, например, от Аравийского полуострова или исламизированной Черной Африки. Одного религиозного единства недостаточно. Тем более что и его нет: вспомните, с какой беспощадностью режут друг друга шииты и сунниты в Ираке и еще вчера резали в Ливане или как те же сунниты ведут борьбу на уничтожение алавитов в Сирии. Можно вспомнить и о столь же ожесточеннойвнутриисламской борьбе в Пакистане и Бахрейне. Это — без учета межнациональных конфликтов в том же исламском мире.

Все религии (даже и не мировые) за века своего существования оказываются глубоко вживлены в культуру и быт народов. Все религии, с одной стороны, интегрируют и «освящают» определенные бытовые и культурные достижения и знания народов (особенно на ранних стадиях, когда научных объяснений этих достижений и знаний — например, в области гигиены или медицины — нет, и потому ссылка на «божественные» указания выступает в качестве самого надежного авторитета: вспомните, как индуизм и ислам закрепили гигиенически верные правила брать хлеб одной рукой, а подмываться/подчищаться после дефекации другой). Точно так же все религии аккумулировали и «освящали» выработанные людьми этические установки, позволявшие коллективно выживать. Вообще, во времена первобытности религиозные представления выступали в качестве эволюционного достижения, так как давали древним людям преимущество перед животными (обеспечивали выживание коллективу — то есть популяции, нозологической эволюционной единице — за счет этически окрашенной взаимопомощи, что было более успешной эволюционной стратегией, чем даже стадная стратегия у травоядных или семейная у хищников). Советские «профессора марксизма-ленинизма» заученно повторяли версию просветителей, согласно которой религия возникла как результат бессилия первобытного человека и его страха перед непонятными ему силами природы. На самом деле это неверно: первобытный человек был одним из самых приспособленных и успешных видов на Земле, он был не «слаб» и «запуган», а, учитывая его скромные физические силы, непропорционально силен и уверен в себе. Это показывает практика: «слабый» и «запуганный» первобытный человек не смог бы распространиться на всю планету. Напротив, религиозные представления понадобились ему как успешный эволюционный механизм коллективного выживания и развития.

Но с возникновением классовых обществ религия, естественно, стала идеологией — и как таковая стала со временем инструментом, который использовали правящие классы для подчинения себе, своим интересам всего общества. А это требовало дальнейшего проникновения религии во все области быта и культуры.

Ислам тут — не исключение. Вот чем ислам действительно отличается от других мировых религий, это тем, что, по определению известного исламоведа Луи Гардье, «ислам — это номократия», то есть власть «божественного» закона. В исламских странах, в отличие от других, например, христианских, не существовало права, отличного от шариата, следовательно, просто не было светской области: шариат соединял религиозно-моральные и правовые установки. В христианских странах, таким образом, существовала (сохранялась с дохристианских времен) зона автономии — в частности, в области права (римское право, салическое право), а в мусульманских странах шариат либо сразу стал единственным видом права, либо практически полностью подавил (частично интегрировав) доисламское светское право. Поэтому вы справедливо говорите, что проникновение ислама в «мирскую жизнь» исключительно велико. Но давайте вспомним, что шариату не везде удалось ликвидировать системы доисламского права — либо так называемого обычного, либо даже разработанного, кодифицированного. Эти системы в исламе, как известно, называются адатами — и как раз на Кавказе и в Иране адаты полностью вытеснить не удалось. То есть, как мне кажется, в случае Азербайджана не стоит преувеличивать степень влияния ислама на «мирскую жизнь» (тем более что Азербайджан сегодня, после 70-летнего советского периода — достаточно светское государство).

Конечно, на всем постсоветском пространстве религия сейчас перешла в наступление, пытается взять реванш и объявить себя единственным носителем морали, справедливости, культуры, гуманности и прогресса. Это относится и к исламу.

Но наше время — не эпоха распространения ислама среди отсталых аравийских или североафриканских племен, по отношению к которым ислам сыграл прогрессивную роль. Даже и столетия назад ислам в развитых, культурных регионах выступал в качестве реакционной, регрессивной силы. Есть такая книга выдающегося востоковеда и арабиста Эдварда Уильяма Лэйна «Нравы и обычаи современных египтян», классика жанра (я имею в виду страноведение). Книга вышла в свет в XIX веке, и «современные» значило «первой половины XIX века». И после прочтения ее всякий человек, в достаточной мере знающий, как жил Египет в доисламский период, не может не прийти к выводу, что, за исключением запрета на вино, ислам не принес в Египет ничего позитивного и прогрессивного, а вот уничтожил и подавил очень многое. Азербайджан до исламизации был не отсталой окраиной ойкумены, государственность на азербайджанской территории существует с IX века до нашей эры, а с момента включения в Мидийское царство азербайджанская территория напрямую вошла в ареал наиболее развитых на планете цивилизаций. Давайте вспомним, что до ислама на территории Азербайджана были широко распространены христианство и зороастризм и исламизация местного населения проходила, как водится,насильственно.

Опасность исходит не просто от клерикализма и фундаментализма (это — чисто буржуазная точка зрения). Опасность исходит от самой религии. Любой, конечно. В случае Азербайджана — от ислама.

Всякий левый должен помнить, что ислам (как и любая другая религия) насаждает и освящает имущественное и социальное неравенство. Я, сняв с полки Коран в переводе И. Ю. Крачковского, легко нашел пять сур, защищающих имущественное и социальное неравенство и прямо относящих такое неравенство к «воле Аллаха». Подозреваю, что на самом деле их еще больше. Коран — не священная книга одних только фундаменталистов, Коран — священная книга любого мусульманина, суры невозможно отменить или упразднить.

Шариат до сих пор признает институт рабства. К настоящему времени в исламском мире рабство, конечно, везде отменено (последним — в Мавритании), но отменено на основе светских законов, а не шариата. Поэтому, например, сомалийские пираты считают себя вправе захватывать «неверных» в рабство (СМИ стыдливо говорят «в заложники») и выпускать затем за выкуп (это соответствует шариату по всем мазхабам).

Я думаю, у азербайджанцев есть собственная традиция сопротивления пропаганде исламом социального неравенства — традиция, идущая от Имадеддина Насими и от великого Низами Гянждеви с его выдающейся социальной утопией в «Искандер-намэ» и до Мирзы Фатали Ахундова и Наримана Нариманова. Вот эту традицию и надо пропагандировать, поднимать на щит и развивать.

Коран прямо обрекает на неравенство, неравноправие женщин, то есть половину населения. Мусульманин, как известно, может иметь, по примеру Мухаммеда, до четырех жен — но мусульманке отказано в праве иметь не то что четырех, но даже и двух мужей! Развод по шариату для мужчины легок, для женщины затруднен. Вопрос, насколько психологически травмирует полигамия самих жен, Коран вообще не рассматривает, а ведь уже из хадисов известно, какие грандиозные скандалы происходили между женами Мухаммеда Айшей и Хафсой. Мусульманину разрешается брать в жены христианок и иудеек, а мусульманка не может выйти замуж за иноверца (если строго по шариату, ей за это грозит смерть). Ислам (во всяком случае шиизм) считает нормой разные формы «временного брака», дискриминационного по отношению к женщине. Ислам предписывает женщине закрывать тело и особенно лицо от «посторонних» мужчин, но не предъявляет зеркальных требований к мужчинам. Понятно, что в современном Азербайджане — после 70 лет советской власти — женщины не закрывают лиц, но давайте вспомним бурную дискуссию рубежа 2010—2011 годов по поводу ношения хиджаба в азербайджанских школах. Хотя власти, конечно, боятся исламистов и подавляют их, произошедшее лично мне напоминает «пробный шар»: приблизительно так же развивались когда-то события в Алжире, Египте и Турции — а лет через 10—20 фундаменталисты уже навязали там хиджаб значительной части женщин. Поскольку верующему оспорить Коран невозможно, эта кораническая норма неравноправия женщин всегда легко может быть превращена исламистами в насильственно устанавливаемую практику (см. об этом интервью с Мари-Эме Эли-Люка «Арабский мир: весна без женщин»: http://saint-juste.narod.ru/Helie_Lucas.html).

Вообще же, память о том, что женщина по Корану неравноправна, если с этой памятью постоянно и целенаправленно не бороться, отравляет моральную атмосферу и побуждает многих мужчин вести себя по отношению к женщинам недостойно. Как это выглядит в Азербайджане, рассказала Сьюзан Ротман в своей известной статье «Азербайджан: когда с женщиной начнут обращаться по-человечески?» (http://russian.eurasianet.org/node/60452).

Напомню, что академик В.В. Бартольд, выдающийся российский востоковед, свыше 70 лет назад написал специальную статью «Первоначальный ислам и женщина», в которой показывал, что и арабские, и турецкие женщины до прихода ислама пользовались бóльшим уважением и имели больше «гражданских» прав, чем в исламский период.

Коран благословляет (опять-таки в «мирской жизни») ксенофобию и агрессию. Он запрещает брать в друзья «неверных», он (как бы это ни пытались отрицать сейчас российские муфтии) прямо предписывает воевать с «неверными» и силой обращать их (кроме «людей Писания», «ахль ал-Китаб») в ислам, а несогласных — убивать. На эту особенность узаконения ксенофобской агрессии в исламе обращал внимание — не без удивления — еще Маркс (в статье «Объявление войны. — К истории возникновения восточного вопроса»). Я слежу за событиями в Сирии и потому знаю, что там воюют и граждане Азербайджана — шииты на стороне Асада, сунниты на стороне его противников, причем и те, и другие считают себя шахидами! Коран запрещает вступать в браки с неверующими (атеистами и агностиками), запрещает оставлять имущество в наследство «неверному» или наследовать имущество иноверца. Для вероотступника (неважно, перешедшего в другую веру или ставшего неверующим) ислам предусматривает смертную казнь. Аналогичное наказание предусматривается за «богохульство» (под которым понимается и оскорбление Мухаммеда). И я должен напомнить, что введение этой нормы в практику начал сам Мухаммед, еще в Медине — и начал с убийства поэтов Абу Афака и Асмы. В свете такой традиции мне совсем не кажется странной кампания против Акрама Айлисли с призывами убить его и отрезать ему уши.

Наконец, Коран не предусматривает участия народа в управлении государством. Это как раз то препятствие, о которое споткнулся Устаз Махмуд Мохамед Таха, пытавшийся разработать исламский вариант «теологии освобождения». Если в католическом мире «теологи освобождения» апеллировали к «первоначальному христианству» как к «истинному», легко находя там признаки уравнительной социальной утопии — с отрицанием государства, имущественного и социального неравенства и вообще частной собственности, — то, обратившись к Корану и шариату, Таха обнаружил, что там прямо зафиксирован антидемократический принцип «божественности» власти Мухаммеда. Как известно, эту власть унаследовали халифы, а самая «демократичная» шариатская версия, которую нашел Таха, — это введенный в Иране принцип руководства «вилайят-э-факих», то есть власть айятолл и/или лично Высшего духовного руководителя (Рахбаба, факиха). Христианская «теология освобождения» (какой бы скепсис к ней ни испытывать) признавала, исходя из духа «раннего христианства», суверенитет народа, то есть народ был источником власти. А в шариате источником власти однозначно был Коран. Поэтому когда халиф ал-Хаким попробовал возродить «первоначальный ислам», это сразу же привело к резкому усилению дискриминации женщин. Вполне логично, что деятельность Махмуда Мохамеда Тахи кончилась его казнью в 1985 году по обвинению в «вероотступничестве».

Не вижу никаких причин заигрывать с религией (что с православием в России, что с исламом в Азербайджане). Религия — это целостное в своей основе мировоззрение, враждебное социальному прогрессу, то есть подлинным интересам большинства населения. Ссылки на то, что многие правила «мирской жизни» фактически установлены исламом, не кажутся мне убедительным аргументом. Ислам не изобретал никаких установлений «мирской жизни», он брал их из доисламской практики — и рано или поздно они приходили в противоречие с реальностью. Мусульманское правило хоронить мертвых в тот же день до захода солнца было порождено естественными гигиеническими требованиями в условиях жаркого климата Аравии и отсутствия холодильников. Сейчас, когда в холодильнике в морге труп можно хранить сколько угодно, это предписание стало абсурдным. Исламская норма для мужчин ходить с покрытой головой также была порождена многовековой практикой жизни в жарком климате Аравии и предохраняла от солнечного удара. Но к настоящему времени, как нетрудно заметить, мужчины в исламских странах эту норму повсеместно игнорируют — даже высшие официальные лица Исламской Республики Иран. Требование носить хиджаб было благополучно отвергнуто в большинстве мусульманских стран. Запрет на изображение живых существ, почерпнутый из иудаизма и введенный по той же причине, что и в иудаизме когда-то — из страха конкуренции других богов и поклонения их изображениям (то есть «идолам»), — давно перестал соблюдаться, и М. Абдо еще в начале XX века выпустил на этот счет специальную фетву. Мухаммед для мусульман — высший авторитет, и, следовательно, объект подражания. Но мы все помним, что он взял в жены Айшу в совершенно детском возрасте, и хадисы рассказывают, как Айша перешла в дом мужа со своими игрушками, включая деревянную лошадку, в которую и сам Мухаммед с удовольствием играл. Сейчас законодательство Азербайджана справедливо расценило бы это как педофилию и преследовало бы. Вообще, если заглянуть в знаменитую книгу Адама Меца «Мусульманский Ренессанс», мы увидим, что даже во времена расцвета Халифата в разных его частях и в разные века «мирская жизнь» (обычаи, быт и нравы) радикально отличались друг от друга.

Да, конечно, Маркс когда-то говорил, что насильственные меры против религии бессмысленны. Но он имел в виду, во-первых, что раз религия — это «опиум народа», облегчающий ему существование в бесчеловечных условиях, народ никогда не откажется от религии, пока радикально не изменятся к лучшему условия его существования. А во-вторых, раз религия — это вид идеологии, то ее, как любую идеологию, невозможно уничтожить просто путем репрессий, если только вы не готовы физически уничтожить всех носителей этой идеологии. Но и в последнем случае это, вероятно, повлечет за собой не полное уничтожение, а лишь максимальное подавление идеологии. И такой путь представим, когда носители идеологии составляют безусловное меньшинство населения (как, скажем, сторонники научных взглядов в Средневековье). Но в случае с религией они обычно представляют большинство, а физическое уничтожение большинства — это уже геноцид. К тому же, наблюдая победное шествие рационализма в XIX веке, классики марксизма полагали, что события и без всякого насилия быстро развиваются в правильном направлении. Энгельс в свои поздние годы как-то даже говорил, что преследовать в таких условиях церковь и религию — это делать им неоправданно большой подарок. Позже большевики, придя к власти в отсталой стране, где большинство населения было религиозно, ограничились отделением церкви от государства и вполне буржуазным по своей сути принципом «свободы совести».

Однако ни Маркс с Энгельсом, ни марксисты поколения Октябрьской революции, ни даже левые теоретики 60–70-х годов прошлого века не знали того, что мы знаем сегодня. Выдающиеся успехи исследований мозга в последнее десятилетие показали, что религиозные представления приобретаются еще в самом раннем детстве — по той же схеме, по какой ребенок обучается родному языку. Это связано с тем, что всем теплокровным присущеподражание как система социального обучения. Для этого в мозгу у теплокровных существуют структуры «зеркальных нейронов». Это — эволюционный приспособительный механизм. Следовательно, никакие запреты религии без изъятия религиозной практики и обычаев из окружающей малышей бытовой среды, той самой «мирской жизни», не помогут преодолеть религиозные иллюзии и предрассудки: эти иллюзии и предрассудки закрепляются в мозгу ребенка бессознательно и обеспечивают предрасположенность к религиозности. Только наиболее развитые и талантливые,способные к научному мышлению преодолевают этот «импринтинг».

Большевики же исключили церковь из официальной жизни, уменьшили число жрецов всех религий и число функционирующих религиозных сооружений, развернули антирелигиозную пропаганду, но не устранили бытовую среду, «программирующую» религиозность. А сталинисты, как известно, и вовсе пошли на политический компромисс с религией.

Не думаю, что мы, с учетом сегодняшнего уровня знаний, должны повторять ошибки большевиков. То есть как раз быт, «мирская жизнь» и есть то, что революционные силы должны тотально переустроить. Разумеется, для этого нужно сначала взять власть в свои руки. Но еще раньше необходимо сформировать такой комплекс взглядов, навыков и установок (в том числе с опорой на революционную традицию), который будет радикально противостоять мещанско-религиознопрограммирующему быту, социальной среде. И после этого тотального переустройства любой психически здоровый и развитый человек сможет без всякого ущерба для себя (а, напротив, с пользой) читать, скажем, «Воскрешение наук о вере» ал-Газали или «Книгу о религиях и сектах» аш-Шахрастани — так же, как, например, «Об ученом незнании» Николая Кузанского. А для психически больного и для дурака любые книги одинаково опасны.

Ваше напутствие молодым… Из тысячи человек один начинает серьёзно задумываться о смысле жизни; и лишь немногие переходят к активной борьбе. Но во времена оны старый мастер Ибн Сина добросовестно рассказывал о медицинской науке лишь одному мальчику в огромном классе. Что бы вы рассказали этому мальчику, если оказались на его месте и должны были успеть передать то главное, что успели понять в жизни сей? Чему нельзя дать пропасть — но необходимо передать грядущим поколениям разумных людей?

Вообще-то, не один только великий Авиценна говорил, что надо с полной отдачей и полной откровенностью выступать даже перед единственным слушателем, оставшимся в классе/аудитории. Тем более, что если остальные ушли, а этот один остался, значит, он действительно очень заинтересован, ему это действительно очень нужно. А дурачки, которые вместо того, чтобы узнавать что-то новое и утруждать себя, побегут развлекаться, так дурачками и останутся — и, следовательно, так ничего в своей жизни и не сделают, так и останутся рабами, эксплуатируемыми, манипулируемыми, тягловой силой и пушечным мясом. Это первое, что я постарался бы разъяснить этому мальчику.

И я рассказал бы ему об опыте прошлого — о тех людях, кто, не боясь лишений и преследований, выполнял свой долг, о тех, кто, может быть, погиб и был при жизни оплеван, но победил — остался в веках и сделал что-то по-настоящему нужное, важное, ценное, полезное. Начиная с таких, как Спартак или Насими, и кончая такими людьми, как Че и Кишенджи или недавно умерший Пит Сигер. Если бы у меня было много времени, я бы постарался рассказать поподробнее и о большем числе таких людей. Если мало — короче и о меньшем. Но рассказал бы, задал бы вектор. И объяснил бы, почему правящие нами подонки и мерзавцы рекламируют совсем других людей — таких же мерзавцев, как они сами, или всякую продажную шушеру из индустрии развлечений. Объяснил бы, какая мерзавцам от этого выгода. И призвал бы не бояться быть «белой вороной». Все по-настоящему прекрасные люди были «белыми воронами». И мы их знаем поименно. А серые вороны так и остались незапоминающейся серой массой.

И еще я постарался бы объяснить ему, что наши личные интересы — ничто перед интересами общественными, перед интересами человечества. Потому что если исчезнет человечество — и нас (и наших потомков) не будет. И, таким образом, обесценятся все наши действия. И, следовательно, бессмысленны и даже преступны всякое скопидомство, эгоистичное накопительство, страсть к обогащению, типичные для буржуазии (в том числе и мелкой). Преступны потому, что одновременно с этим эгоистическим стяжательством миллионы людей — представителей того же биологического вида, часть того же самого человечества, умирают от голода и связанных с ним болезней, страдают и гибнут от тяжелого, непосильного труда (и не в порядке наказания за преступления, а потому что поставлены эгоистами-накопителями в такие бесчеловечные условия), гибнут от фашистского террора и в развязанных капиталистами войнах. И что гуманизм заключается не в том, чтобы распускать розовые пацифистские сопли и ни в коем случае не применять насилия к фашистам и капиталистам, истребляющим миллионы людей войнами, голодом и непосильным трудом. Гуманизм заключается именно в том, чтобы уничтожать этих мерзавцев, фашистов и капиталистов, потому что только так можно воспрепятствовать им и дальше убивать людей войнами, террором, голодом и непосильным трудом.

14 декабря 2013 — 27 февраля 2014

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments