sedoia (sedoia) wrote in m_introduction,
sedoia
sedoia
m_introduction

Categories:

Король двух гетто. Беседа с Александром Тарасовым. Продолжение 1.


Я убежден: мы должны игнорировать (или высмеивать) масскульт и сами создавать и пропагандировать настоящее искусство, устанавливать и расширять горизонтальные связи между создателями и распространителями такого искусства.

Увы, в определенный момент левому движению пришлось столкнуться с кризисом. Но на Западе и в СССР левая мысль деградировала разными путями. Как, по-вашему, какая тенденция в этом вырождении оказалась наиболее гибельной для левой идеологии?

Я возражаю против некоторых формулировок в вашем вопросе.
Левая мысль существовала (и существует) не только на Западе и в СССР.
Это во-первых.

А во-вторых, одни направления левой мысли деградировали, а другие развивались. Как раз то, что было создано за пределами Запада и СССР, возможно, и является самым интересным в последние десятилетия. В конце концов, теории круга «зависимого развития» и «зависимого капитализма», в основе своей латиноамериканские — не западные, а, если можно так выразиться, антизападные. То же мы можем сказать о Фаноне и Кваме Нкруме. И вот еще яркий пример: Эрнесто Че Гевара. Куба — это не Запад и не СССР, это «третий мир». И, кстати, когда на Западе попытались развивать идеи Че (Режи Дебре), не вышло ничего, кроме профанации (о последующей эволюции или, если угодно, деградации Дебре я уж и не говорю). Аналогичным образом такая величина, как Дьёрдь Лукач (я говорю о позднем Лукаче) — не Запад и не СССР. И, кстати, когда его ученики (Будапештская школа) оказались на Западе, стали частью Запада, они начали деградировать.

Теперь по сути вопроса. Разумеется, самой большой катастрофой для левой мысли вообще в XX веке стало утверждение сталинизма, Термидор в СССР. Во-первых, это навсегда загубило развитие марксистской мысли в Советском Союзе: одни ее представители были просто физически уничтожены (как Троцкий, Бухарин или Преображенский), другие были настолько запуганы, что «наступили на горло собственной песне» и либо вовсе перестали быть марксистами, либо занялись безопасными (относительно безопасными) маргинальными темами (как это сделали Лифшиц и Ильенков). Поскольку же вообще, как я говорил, марксизм в СССР был убит и заменен квазирелигиозной идеологией «марксизма-ленинизма», вместо марксистских мыслителей, сознательно поставивших свои интеллектуальные способности на службу революции и революционному классу, мы получили сообщество чиновниковот «марксистско-ленинской философии», продажных начетчиков — интеллектуалов, которых государство содержало для оболванивания населения. Вся эта огромная толпа продажных шлюх заменила нормальный творческий поиск подбором цитат для оправдания изменения курса КПСС, превратила марксизм в ненавидимые всеми нормальными людьми догматизм и схоластику, сознательно или бессознательно (поскольку подавляющее большинство их вообще ничего не понимало в марксизме) выхолостило из марксизма его диалектический, творческий дух и связь с революционной практикой, сделано невозможной не то что развитие, но даже просто нормальное существование в СССР левой, марксистской мысли.

Я уже говорил, что на всю эту огромную многотысячную массу догматиков, начетчиков, проституток и шарлатанов в послесталинский период приходилось всего два (!) философа, которые вообще понимали, что такое марксизм: Лифшиц и Ильенков. Но оба были так запуганы, что сосредоточились на маргинальных, второстепенных вопросах и не создали школ. Больше того, поскольку и Лифшиц, и Ильенков не находились в открытой оппозиции Системе, а были ее частью, им приходилось не только избегать самых важных (и самых острых) тем, то есть, называя вещи своими именами, не развивать марксизм, а окучивать «домашние огородики» марксизма, но и заниматься прямо постыдными для марксиста делами. Скажем, постоянно клеймить всё, враждебное (или нелояльное) СССР. Или уснащать свои тексты зубодробительными пассажами советского идеологического «новояза» — такими, что от них скулы сводит и у любого нормального человека пропадает желание читать текст дальше (кстати, и смысл текста теряется). В качестве примера можно привести статью Лифшица «Партийность и реализм». Поскольку всякое явное уклонение от «марксистско-ленинской» догматики и просто от торжествующей глупости было опасным, Лифшиц и Ильенков вынуждены были время от времени демонстрировать, что они «большие паписты, чем папа». В результате Лифшиц сначала публиковал знаменитую (скандальную) статью «Почему я не модернист?», написанную в 60-е с позиций 30-х годов, в которой выплескивал вместе с водой и ребенка, а потом оказывался вынужден оправдываться, что его «неправильно поняли» и «он этого не говорил» (в статье «Либерализм и демократия»). Или можно вспомнить статью Ильенкова «Фальсификация марксистской диалектики в угоду маоистской политике» — статью позорную, потому что в ней главным диалектическим противоречием эпохи провозглашалось противостояние одной группы стран другой! То есть в статье классовый подход (основа марксизма) отметался полностью — в угоду геополитическим (имперским) запросам ЦК КПСС. Ильенков был достаточно грамотным марксистом, чтобы это понимать, как и то, что если это действительно «главное диалектическое противоречие» эпохи, тогда, получается, совершенно права теория конвергенции!.. Не сомневаюсь, что и Лифшиц, и Ильенков очень страдали от своего зависимого, унизительного, отчасти даже лакейского положения — не случайно Ильенков сильно пил, а затем и вовсе покончил жизнь самоубийством. Но это — как раз доказательство того, что нельзя по-настоящему развивать революционную теорию внутри контрреволюционных общественных и государственных институтов.

Парадоксальным образом, не философы, а специалисты в конкретных гуманитарных науках смогли в Советском Союзе успешно использовать методологию марксизма — каждый в своей области, добиваясь выдающихся успехов: например, Выготский и Лурия — в психологии, или Поршнев и Зимин — в истории. Вообще, в отличие от «марксистско-ленинских философов», представители конкретных гуманитарных наук, формально далеко отстоявших от философии — археологи, специалисты по разным разделам истории (античники, медиевисты, историки философии и т.д.), лингвисты, психологи, религиоведы, этнографы, международники (латиноамериканисты, африканисты и т.д.), искусствоведы (в первую очередь историки искусств), используя, пусть ограниченно и упрощенно, но марксистские методы, достигли немалых научных успехов — суммарно бóльших, чем их западные буржуазные коллеги. И наоборот, в тех гуманитарных и социальных дисциплинах, которые по тем или иным причинам были максимально близки к «марксистско-ленинской философии» (собственно философия, социология, политология, экономика, литературоведение как прямо смыкающаяся с эстетикой дисциплина, отдельные разделы истории), идеологический диктат был настолько силен, что не давал возможности развиваться, превращал всякую работу в схоластику, в «поиск нового» внутри догм (что возможно, но контрпродуктивно) и в бесконечный «отпор идеологическому врагу».

В результате в «перестройку» все эти «марксистско-ленинские философы» и подавляющая часть прочих гуманитариев сразу же «перестроилась» и принялись так же прислуживать антисоветской власти, как они прислуживали советской. Крошечная группа «марксистско-ленинских философов» — догматиков разного рода, оставшихся на прежних позициях, так ничего полезного и не создала (даже те, кто числился в советский период «свободомыслящими» и «зажимаемыми»: после публикации того, что они не смогли опубликовать до «перестройки», выяснилось, что это пустышки). Напротив, те представители конкретных гуманитарных наук, кто более или менее успешно пользовался марксистским методом и не стал менять взглядов, продемонстрировали, сколь многого они достигли, освободившись от идеологического контроля КПСС и «марксистско-ленинских философов» (примеры: историки Л.В. Милов и В.Т. Логинов).

Получилось так, что настоящая левая мысль в СССР могла развиваться лишь в подполье, но там ее представители, во-первых, не имели возможности сообщаться с зарубежной левой мыслью (и даже просто друг с другом), а во-вторых, этот процесс постоянно прерывался репрессиями.

Еще одним трагическим итогом победы сталинизма стало то, что и за пределами СССР (и его сателлитов) левая мысль — вне зависимости от того, была она просоветской или антисоветской — не могла существовать и развиваться без учета самого факта наличия реально существующей альтернативыкапитализму. Огромные материальные возможности СССР с союзниками, формальный «марксизм» советского режима, зависимость зарубежных компартий от СССР и КПСС, с одной стороны, порождали не лучший отбор в теоретических кадрах среди просоветских левых, с другой — маргинализировали антисоветские. Если когда-то левая мысль развивалась самостоятельно, представляя в лучшем случае какие-то политические отряды (не зависимые ни от кого левые партии и организации), то после II Мировой войны левые теоретики стали объектом давления, манипуляций и подкупа двух противоборствовавших социальных систем. Наиболее деструктивной стороной тут выступал СССР: каждый серьезный «шаг в сторону» от линии Кремля рассматривался как измена и толкал «ослушников» в объятья буржуазной науки и пропаганды — с почти гарантированным дрейфом вправо. Негативный отбор просоветских теоретических кадров привел к тому, что каждое вскрывавшееся несоответствие между советскими догмами и реальностью воспринималось этими кадрами как катастрофа — с последующим полным разочарованием в левых идеях вообще. Крах Советского Союза превратил это явление в повальное.

С другой стороны, «еретики», которых с восторгом подхватывала буржуазия, давая им кафедры в университетах и академических структурах, охотно публикуя и поощряя премиями (а позже — грантами), оказавшись внутри буржуазной культуры и буржуазного академического сообщества, были обречены на толерантное поведение и сосуществование с коллегами-противниками и, как правило, быстро идейно «текли» (если раньше просто не предавали свои идеалы в обмен на должности и привилегии).

Говоря иначе, это были не «разные пути деградации левой мысли». Это был единый, диалектически обусловленный процесс. И пусковым механизмом для его начала стала победа сталинизма в СССР.

Победа контрреволюции — всегда трагедия для революционной мысли. В том числе и потому, что революционная мысль — это не что-то, рассеянное в воздухе, она создается конкретными людьми и при победе контрреволюции эти люди гибнут, попадают в тюрьмы, оказываются вынуждены замолчать, эмигрировать, подвергаются остракизму и т.д. Но худший для революционной мысли вариант победы контрреволюции — это Термидор. Потому что Термидор — это замаскированная контрреволюция, контрреволюция в революционных одеждах (я это объяснял в статьях «Национальный революционный процесс: внутренние закономерности и этапы» (журнал «Россия XXI», 1995, № 11—12; http://saint-juste.narod.ru/revprc.htm) и «Необходимость Робеспьера» — http://saint-juste.narod.ru/rob.htm), что всегда дезориентирует и деморализует сторонников революции. Советский Термидор, растянувшийся на полвека и — впервые в истории — носивший мировой характер, оказался для левой мысли трагедией планетарного масштаба.

И еще, вопрос об особом пути, коль скоро речь зашла о развивающихся странах. Один из моих знакомых, человек в достаточной степени проницательный, заметил, что был поражен степенью социального расслоения в Китайской Народной Республике. Хотя он же уточнил, что также заметил во время своей поездки несомненные успехи. Какой путь, по вашему мнению, более верен: левоцентристский, провозглашенный странами Южной Америки — или же политическая и экономическая модель китайского образца?

Маоизм сам по себе, как политическая доктрина — это вариант мелкобуржуазного (в данном случае — крестьянского) грубо-уравнительного (казарменного) социализма. Он не имеет никакого отношения к марксизму, кроме заимствованной терминологии и догматического повторения отдельных положений. То есть это местный, специфически восточный вариант сталинизма, который как идеология тоже был немарксистским мелкобуржуазным уравнительным социализмом, но в первую очередь городским, бюрократическим. В чистом виде маоизм (как крестьянский грубо-уравнительный социализм) был воплощен в Кампучии — не только в идеологии, но и на практике. Просто Мао и КПК первоначально очень сильно зависели от СССР — и в военном, и в экономическом отношении — и потому вынуждены были заимствовать не только терминологию, но и стратегию с тактикой (проводить индустриализацию, коллективизацию, ликвидацию неграмотности и т.п.). К тому же, конечно, и само руководство КПК было неоднородно. Но как только это стало возможным, как только Китай оказался достаточно силен, маоисты «откололись», а затем в ходе пресловутой «Великой пролетарской культурной революции» Мао и его группа повсеместно уничтожили своих противников в партструктурах сверху донизу. Наступил китайский Термидор, который после смерти Мао, при Дэн Сяо-пине, стал медленно перерастать в Директорию. То есть здесь вновь повторились те же этапы, о которых я писал в «Национальном революционном процессе».

К настоящему моменту процесс директоризации зашел уже очень далеко. Де-факто Китай «строит капитализм» под красным флагом. Отсюда — и ужасающее имущественное расслоение, и прочие социально-экономические диспропорции. К тому же мы еще и не имеем полной картины происходящего в стране, так как в Китае строга государственная цензура и негативные социально-экономические данные скрываются. Скажем, в начале нынешнего мирового экономического кризиса в КНР, по официальным данным, было 9,1 млн безработных. Все эксперты уверены, что эти данные занижены более чем вдвое. Следовательно, реальная цифра должна быть где-то около 23 млн. Но это — данные только по городской безработице. Данные по сельской безработице вообще засекречены, в то время как Китай в первую очередь — аграрная страна. Те же зарубежные эксперты, сопоставляя различную разрозненную официальную информацию в начале кризиса, подсчитали, что из одних только сельских безработных, которые искали временную работу в китайских городах, ее не нашли (и вернулись в деревню) еще 73 млн. Сами китайские власти до кризиса оценивали «избыток рабочей силы» в деревне в 150–170 млн человек. Это, конечно, не то же самое, что безработные, но это люди, которые в условиях капиталистической экономики не могут себя уверенно в деревне прокормить.

При этом надо иметь в виду, что даже из признанных официально таковыми городских безработных пособие по безработице получает меньше трети и размер таких пособий обычно — 70 % от минимальной зарплаты, то есть прожить на эти деньги нельзя (или очень проблематично), а срок получения пособия в самом благоприятном случае не превышает 35 месяцев. К тому же в Китае подавляющее большинство граждан не получает пенсий. Одновременно в стране существуют вполне легально миллионеры и миллиардеры, и наблюдается чудовищная по размерам коррупция. То есть социальные катаклизмы в Китае неизбежны, и они еще впереди. Поступающие в последние годы сообщения о забастовках, бунтах и массовых беспорядках с кровавыми жертвами — это еще даже не цветочки.

Продолжение дальше

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments