2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Онтологическая программа неонтологической речи

Философия здесь и сейчас: стоит ли догонять самого себя?

Онтологическая программа неонтологической речи

Моя лекция посвящена тому, каковы минимальные условия разговора об онтологии.
Новые исследовательские программы, которые выдвигает объектно ориентированная онтология, поневоле имеют дело с тем состоянием речи, которое есть на сегодняшний момент.
Такое состояние речи — всегда итог предшествующих разговоров о бытии, включая обыденное понимание того, что такое бытие, как вообще возможно ставить вопрос о бытии как об отдельной теме.

Проблема тематизации, подчеркивания становится в современной философии не менее важной, чем прежняя проблема вынесения за скобки.

Напомню, что вынесение за скобки — образ, изобретенный для гуссерлевского «эпохе», приостановки внимания, воздержания от суждения.
Именно как вынесение за скобки термин был понят во французской традиции Коллежа философии и позднейших мыслителей, задумывавшихся над онтологическими вопросами.
Оказалось, что наш опыт можно выносить за скобки: можно приостанавливать временные обстоятельства нашего опыта, делая их обстоятельством образа действия, не касающимся сути происходящего.

Тогда онтологический вопрос можно было ставить подчеркиванием, написанием с заглавной буквы.
Какое бы изложение онтологии мы ни взяли на любом языке, везде будет говориться, что мы выделяем бытие, мы подчеркиваем его, мы акцентируем внимание.
Все эти образы взяты из оформления письма, а я буду говорить о том, как онтологическая речь стала возможна в античности, где слово по преимуществу было устным и невозможно было просто обращать внимание на слово «бытие», чтобы понять проблематику, связанную с бытием.

Далее я буду рассуждать, как формировалась репутация философа, занимающегося онтологией, что такое заниматься онтологией в условиях философии Нового и Новейшего времени, что значит «я специалист по онтологии», что значит ставить онтологический вопрос, почему что-то есть, когда этого могло не быть.
И, наконец, я скажу, какие ресурсы речи есть у современной объектно ориентированной онтологии, которые помогли бы ей отстоять свою онтологическую программу как законную философскую программу современности.

Все помнят известные слова Платона, что философия — это гигантомахия, это битва гигантов о сущем, о том, что же именно существует.
Битва с гигантами — важный миф, и пока мы не знаем этого мифа, мы будем видеть в словах Платона только красивый образ.
Гиганты были порождением Земли, вслед за тем как титаны, первые воины Земли-Геи, восставшие против олимпийских богов, были заключены под землю.
Можно сказать, гиганты были первыми богами без рода и без племени.
Они возникли внезапно из простого чувства мести или, как сказал бы Ницше, из ресентимента.
Когда нет своей родословной, когда нет своего происхождения, своего времени существования, тогда гигант восстает против олимпийских богов.
Нерасчлененное чувство восстает против операций нашего ума.

Еще интереснее, как удалось переломить битву.
Олимпийские боги защищались каждый своим орудием, но не могли разить гигантов поодиночке: Аполлон — своими стрелами,
Зевс — своей молнией,
Афина — своим копьем.
Массу гигантов не победишь такими слабыми и единичными атаками — трактатами по отдельным вопросам.
Поэтому перелом битвы был достигнут, когда пришел Дионис — бог вина, бог экстаза — и привел с собой свою компанию, силенов на ослах, всю пьяную ватагу, и ослы подняли такой крик, что гиганты испугались и навсегда ушли в тартар под землю.

Ослиный или петушиный крик — такое неожиданное опрокидывание привычных рассуждений повторялось в философии несколько раз: пробуждение от догматического сна, о котором учил Декарт, призывы к бодрствованию у Паскаля или у Гегеля, воспоминания о прекрасном осле и празднике осла у Ницше.
Все это — образы того, что любое, даже самое сложное рассуждение оказывается только предсоньем, предвестием настоящего и часто поражающего онтологического вопроса, почему же что-то есть?
Достаточно подать голос в защиту бытия, и все прежние привычки исчезают неведомо куда.

Позиция античного философа весьма отличалась от позиции философа Нового времени.
Наша интеллектуальная культура приучила нас к тому, что любая наша позиция является наивно-философской, что все люди являются немножко философами и что онтологический вопрос в наивной форме мы ставим еще в детстве.
В понимании новой европейской культуры каждый человек — несколько недоделанный философ.
Настоящий философ должен только скорректировать представления людей, должен что-то исправить, что-то дополнить, что-то изменить, где-то направить людей на путь истинный, и тогда все люди будут философствовать.
Философ — это по сути дела человек будущего.
Как Гоголь сказал о Пушкине, что это русский человек, каким он будет через 200 лет, для Гегеля философ — это то, каким станет каждый человек если не через 200 лет, то, может быть, даже быстрее.

Философ превращается в своеобразного воспитателя, того, кто нормирует программы обучения, кто делает эти программы обучения приемлемыми для большинства людей и кто может собрать в конечном счете все человечество в большой класс, где быстро научат исправлять ошибки.
Кант понимал свою миссию именно так.
Хотя сам он не собирался быть учителем человечества, но его проекты вечного мира, его фельетоны о надменном стиле в философии или о поговорке про то, что в теории это возможно, а на практике нет, пытаются найти точку, из которой можно исправлять ошибки незрелой, неразвитой философии — философии подростковой, заносчивой, которой противопоставляется взрослая, зрелая, просвещенная философия, помещающая все человечество в единый класс и обучающая вечному миру.

Такое понимание философии восходит, конечно, к революции Декарта, которую он совершил в понимании слова «метод».
До Декарта слово «метод» употреблялось исключительно в риторике, а не в философии.
Метод — это способ упорядочить материал, способ изложить так, чтобы все было просто, ясно и понятно.
Это не правила для ума, а правила для речи.
Это не правила, по которым мы мыслим, а правила, по которым мы сообщаем результаты нашего мышления другим, превращаем наше мышление в своеобразный обряд, ритуал, к которому могут подключиться и остальные.

Так как метод до Декарта, например у отцов-иезуитов, был тесно связан с разработкой привычной нам школьной модели, которая в конце концов и победила другие модели, скажем, модель взаимного обучения или групповой работы — с партами, классами, учителем, который исправляет ошибки, и учениками, которые смотрят на свои оценки, — поневоле и философский метод стал пониматься как метод для всемирной школы, как метод, который, в конечном счете, обучит все человечество.

При этом сами философы могли быть людьми очень скромными, а могли быть, напротив, очень амбициозными, характер философа мог быть самый различный, но в целом идея, что философия может исправлять ошибки и побуждает всех учиться лучше и получать хорошие оценки, была неизменна.

Когда Гегель описывает историю философии как самообучение Духа, который дает все более верные ответы самому себе, а события мировой истории — как обучение Духа на своих же ошибках, он имеет в виду именно такую модель.

Но в античности вовсе не думали, что философом может стать кто угодно, примерно так же, как не думали, что кто угодно может стать жрецом, или любимцем богов, или чудотворцем.
Философ — это исключительная и во многом маргинальная фигура.
Маргинальная не в нашем бытовом смысле, а в социологическом: человек, стоящий на грани миров, на грани этого и другого мира.
Философ для античности — человек, который должен благодаря своим усилиям мышления «обожиться».
Единственным основанием его онтологических убеждений становится то, что он рано или поздно будет иметь участь богов.

Существование вещей как они есть — это фатум не только для людей, но и для богов; и поэтому, отвечая на онтологический вопрос, философ «обожается».
Чем лучшие ответы он дал на эти вопросы, тем большего «обожения» он достиг.

В античности постепенно развивается представление о философе как о маге, теурге, чудотворце.
Платона чтили как божественного, платоники собирались в день памяти Платона, и сам Платон завещал его помнить, и более того, ждали определенных чудес от текстов Платона и даже от его могилы.

Платон, бесспорно, был святым, а не философом именно потому, что онтологическая речь свята: выиграть тяжбу о бытии, выиграть гигантомахию о бытии могут только боги, а не люди.
Люди спорят об отдельных делах, об отдельных вещах, об отдельных вопросах.
Но никогда человек, с точки зрения античной философии, не может поставить вопрос о бытии, сам не став почти божеством, тем, кто преодолевает это бытие, тем, для кого это бытие становится не роком, а большим вопросом.

Один из интереснейших теургов — Аполлоний Тианский — пророк, чудотворец, претендовавший на то, чтобы быть и великим философом, как раз говорил, что люди постоянно ищут чего-то высокого, того, что превышает их силы, и поэтому их воспитание — это воспитание этическое.
То, чему учат в гражданской общине, чему учат в городе, в полисе или Римской империи, гражданином которой был Аполлоний, — это добродетель, и этому учит сам город.
Такова общая мысль античности, что как раз философия этике не учит, философия самое большее описывает этику, описывает условия, по которым существует нравственность так же, как условия, по которым существуют природа, город, Вселенная, звезды или животный мир.

Это напрямую отличается от позиции новоевропейского философа, который исходит из того, что, давая правильное знание, он тем самым дает людям и правильные ориентиры в жизни; что, начав правильно ясно видеть вещи, как объяснял еще Декарт, люди начнут правильно и ясно видеть собственные поступки.
Люди выйдут к такой степени очевидности, когда их поступок, тоже в свете этой очевидности, будет ясно и несомненно определенным.

Античный философ считает, что нравственности учит вовсе не философия, что нравственности учит полис, учит гражданская община, что если тебя не научил быть нравственным город, если тебя не научил быть нравственным твой сосед, не научило быть нравственным твое окружение, то философ тем более не научит тебя быть нравственным.
А научить философ может только одному — «обожению», достижению того состояния, когда ты относишься к бытию так же, как относился к нему Зевс, когда ты сражаешь заблуждения так, как олимпийские боги сражали гигантов.

Большинство людей, с этой точки зрения, по той же причине неспособны к философии, по какой они неспособны быть жрецами, или святыми, или аскетами — это занятие для немногих.

Если новый европейский философ стремится к достижению предела, крайности, достичь последних вопросов, ответить на последние истины, добиться решения главных насущных вопросов, то античный философ к этому не стремится.
Напротив, Аристотель осуждает такое стремление как результат акратии (ἀκράτεια) — невоздержанности, когда человек не может примирить чувство и долг и потому рвется сразу отвечать на все вопросы.
Тогда как правильное философское познание уверенно, постоянно ищет в вещах меры; ищет, как вещи могут соответствовать нашей речи и как сделать так, чтобы мир вещей не противоречил миру наших слов.

Классическая античная философия, отвечая на вызов софистов, которые считали, что можно делать вещи с помощью слов, что можно устроить слова так, что изменится природа самих вещей, как раз говорила, что если от природы мы стремимся называть вещи, если сама природа побуждает нас к познанию вещей, то единственным законным философским отношением к вещам будет правильное их называние.

У Ксенофонта в воспоминаниях о Сократе, когда он защищает Сократа от нападений со стороны обвинителей, есть замечательный эпизод.
Обвинители говорили, что Сократ воспитал такого подлого политика, как Алкивиад, и за это должен быть осужден.
На это Ксенофонт говорит о том, что беда Алкивиада не в том, что он изучал философию, а в том, что он не послушал в свое время своего дядю и воспитателя Перикла, который был настоящим воплощением полисной умеренности.
Ксенофонт приводит разговор молодого Алкивиада с уже старым Периклом.

Когда Алкивиад начинает развивать мысль о том, что сильный всегда прав, что в политике нужно добиваться успеха, то есть развивает подлую политическую программу, Перикл отвечает примерно так: мы тоже в свое время в молодости упражнялись в таких шутках, но потом, когда нам пришлось руководить полисом, мы поняли, что это всего лишь игра в слова и игра в вещи.
Это своего рода ролевая игра — любое такое достижение успеха, а вовсе не настоящая мудрость города, мудрость полиса.
Софист, который претендует делать вещи при помощи слов, менять мир словами, — это игрок, если оценивать его с точки зрения полисной мудрости.

Продолжение дальше

Tags: Методология, Методология марксизма, Спекулятивный реализм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments