2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Categories:

Лакан vs Кант...Окончательный вариант.

Чтобы делать свою работу, Практика в Просвещении не нуждается, тем более, - в философском...

Преамбула.

Я всегда говорю истинную правду.
Не всю, потому что сказать всю правду (о субъекте сексуального, да и о "правде вообще") - дело безнадежное.
Высказать истину целиком просто невозможно, невозможно в чисто материальном смысле - для этого не хватает слов.
Больше того, самим этим «невозможно» и обусловлена как раз зависимость истины от Реального (от тех Референтов, к которым отсылает  означающее, выраженное в "слове").

Лакан

Поэтому истина, это - разговор с идиотами.

Не думайте, однако, что я адресую свою речь кому попало.
Я обращаюсь к тем, кто знает толк в нашем деле, к неидиотам, к предполагаемым философам.
Но,..опыт показывает, что даже с учетом эффекта стадности то, что я говорю, интересует гораздо большее число людей, нежели наберется тех, в ком я с некоторым основанием подозреваю неидиотов.

Скажу больше: от предполагаемых философов нужно мне лишь одно - они должны быть тем объектом, благодаря которому то, что я преподаю, не сводится к простому самоанализу.
Они должны быть, если им это дано и именно это называется даром быть философом, медиумом мудрости, в пределе, - святым - объектом сексуального во плоти - не объектом самоанализа, зашоренным рамками своего образования,  историко-философскими текстами, короче, -
карго-культом — повторением чужих идей без понимания, а тем объектом сексуального, которые слушая меня и слыша вообще, (повторюсь), не вгоняют мое слово и слово мира и града в колею образования, школы, метода и авторитета.
(Администрирование, влечение к диссертации и академическим регалиям опускается по умолчанию).
Разумеется, то, что я этим хочу сказать, поймут только они, мои слушатели, философы по преимуществу...

Добавлю только, что к тем философам, которые являются таковыми лишь в качестве объектов - объектов проделывающего анализ субъекта, - я, случается, действительно обращаюсь;
не то чтобы я что-то говорю им самим - нет, но зато я говорю о них, хотя бы для того, чтобы их смутить.
Кто знает!
Может статься, это даст эффект внушения, вскрытие их симптома, то есть аффекта как эффекта истеризации дискурса посредством создания искусственных условий для фабрикации Мужчины, которого бы одушевляло желание знания.
(Кто-то может сказать, что мой дискурс сугубо сексистский, но заключите "Мужчину" в кавычки, чтобы перевести эту нелепость в лепость и отстаньте от меня).

Лакан vs Кант и/или почему Кант подвергнув Разум критике, не подверг критике классическую логику.

Три вопроса резюмируют для Канта в Каноне его первой Критики то, что он называет «интересом нашего разума»: «Что я могу знать? Что я должен делать? На что позволительно мне надеяться?»

кант

I.

Что я могу знать?

Если Вы задаете вопрос мне: «что я могу знать», - то, соответственно, по умолчанию, в качестве неявной посылки существует формула «те, кто меня слышит», и следует говорить о неком дискурсе, который я обозначаю как аналитический.

Правда, формула «те, кто меня слышит» пересекаясь с Вашим вопросом «что я могу знать» получает, «для слуха тех, кого он касается», отличный от исходного смысл, вплоть до того, что им станет ясно, насколько мало аналитический дискурс служит на него ответом.

«Даже, если бы вопрос этот подействовал таким образом на меня одного (Я), действие это все же оставалось бы объективным, ибо меня-то, мое собственное Я, и делает он объектом, а делает постольку, поскольку в момент осознания того, что он, дискурс, подобные вопросы исключает, оно (Я) из этого дискурса выпадает".
Чтобы делать свою работу, Практика в Просвещении не нуждается, тем более, - в философском...
(Если распространить этот опыт аналитического в сферу интенционального, то можно заключить, что аналитический дискурс подвергает самоподрыву феноменологическое сознание, поскольку его полагание предметности самозамыкается на самое себя...и в этом замыкании не делает уступки ни неокантианству в сторону замкнутой самосознающей субстанции, ни субстанциональной точке Cogito Декарта, поскольку аналитический дискурс не исчисляет субъективности объекта, в терминах сознания, которым является аналитическое сознание (субъект), "которое слушает и даже слышит"...но,.. вне аналитического дискурса.
Расширение феноменологического сознания до структуры, включающей в себя  интерсубъективный горизонт также ничего не дает аналитическому сознанию, выпавшему из аналитического дискурса как такового в практике аналитических процедур и установок.
Для Другого Другого нет в концепте "не вне-существования", где Разум тождествен Знанию, то есть без-умию).

Вопроса о том, "что можно знать", этот дискурс не допускает, ибо исходит из "Я уже знал это", - что предполагает «это нечто» в качестве субъекта бессознательного.

Условие бессознательного, это - язык.
Бессознательное бывает только у существа говорящего.

Бессознательное - оно говорит, что делает его зависимым от языка, о котором знаем мы очень мало: и это несмотря на то, что я называю лингв-истерией (то есть истеризации "языка" посредством культуры), объединяя в этом слове все то, что норовит выступать у публики от имени лингвистики.
Ибо лингвистика - это наука, которая занимается "языком", (который "языку" вне-существует, кавычки я использую для того, чтобы обозначить специфику ее предмета, без чего в любой науке не обойтись).

Предмет этот имеет, между тем, значение первостепенное, ибо именно к нему с куда большим правом, нежели к чему-то иному, само аристотелевское понятие субъекта может быть сведено.
Что и позволяет определить место бессознательного исходя из вне-существования, вне-положности другого субъекта - душе.

(Вот в чем состоит аналитическая гипотеза).

Душе как тому предполагаемому, что лежит за совокупностью ее телесных функций.
И является, пожалуй, - вопреки единодушному мнению ученых от Ари­стотеля до наших дней и тому факту, что биологи, хотят они того или нет, до сих пор молчаливо ее существование допускают, - проблематичным.

На самом деле субъект бессознательного соприкасается с душой лишь посредством тела, куда он, на сей раз вопреки Аристотелю, вводит мысль.
Человек не мыслит, как воображал Философ, своей душой
(По отношению к душе-телу мысль вне-сушествует).

А мыслит он оттого, что некая структура, а именно структура языка, расчленяет - как само слово подразумевает это - его тело, причем способом, не имеющим ничего общего с анатомией.
Разделка эта является душе в виде навязчивого симптома - мысли, которая ставит душу в тупик, с которой та не знает, что делать.

Мысль находится с душой в состоянии дисгармонии.
Греческий νοῦς (ум) как раз и представляет собой миф о том, как ладит мысль с душой, и лад этот уподобляется миру - тому окружающему миру (Umwelt), за который именно душа считается ответственной, хотя на самом деле он представляет собой лишь фантазм, с помощью которого поддерживает себя мысль, - своего рода «реальность», конечно, но не более чем гримаса Реального (то немногое, что "реальность" заимствует у Реального).

Бессознательное, то есть та настоятельность, с которой заявляет о себе желание,(метафизическое вопрошание Хайдеггера и/или Метафизика у Канта, как человеческая Надежда) повторение того, что в нем себя вопрошает (разве не это говорит о  нем Фрейд с самого начала, с момента его открытия?), вследствие чего бессознательное, при условии, что структура, которая делает из того, что называю я "языком", язык и тем самым опознает себя, действительно велит это, напоминает нам, что русло смысла, которое завораживает нас в речи - благодаря чему речь эта заслоняется бытием, тем бытием, мысль о котором носится в воображении Парменида, - напоминает нам - завершаю я свою мысль, - что руслу смысла, изучение языка, противополагает иное русло - русло знака.

Достаточно провести различие, к которому стоическая мудрость пришла еще в древности, - различие, которое, переводя латинские термины на язык Соссюра, описываем мы как различие между означающим и означаемым - чтобы с очевидностью усмотреть явления эквивалентности, которые, понятное дело, и смогли оформить представления Фрейда о механизме энергетики.
Который, собственно, и продуцирует наслаждение, которое состоит в тех логических маневрах, которые он с таким искусством заставляет нас совершить.
(Логику механизма знания и познания Канта, которое у Канта обозначалось как философское познание - познание разумом посредством понятий и математического знания, что есть познания посредством конструирования понятий).
И нужен был Фрейд, который послушно выслушав истерическую больную (мир и град в их истерии), принялся читать ее (и их) сны, оговорки и шутки точно таким же образом, как читают, расшифровывая, закодированное послание.
Расшифровывая означающее сказ-мерение в чистом виде.

Другими словами, это явление артикулировано, то есть вербализовано, вполне бесхитростным образом - в соответствии с той вульгарной логикой, которая не ставит употребление "языка" под сомнение.

Необходимо еще одно усилие мысли, чтобы положить это различие в основу лингвистики.
Утвердив ее тем самым на собственном ее предмете - на означающем.
Нет ни одного лингвиста, который не положил бы предельной свой задачей выделение означающего как такового - в первую очередь путем отделения его от смысла.

Я говорю с вами о русле знака, чтобы обозначить связь его с означающим.
Но означающее отличается от знака тем, что вся батарея его заранее дана в "языке".

Говорить о коде не годится - именно потому что тем самым предполагается уже некий смысл.

Означающая батарея "языка" дает нам в распоряжение лишь шифр смысла.
"Язык" есть условие смысла.
Каждое слово принимает в нем в зависимости от контекста широчайшую и бессвязную гамму смыслов, разношерстность которых в большинстве случаев удостоверяется словарем.

На самом деле именно способность любого означающего, от фонемы до фразы, послужить в качестве зашифрованного («персонального», как говорили по радио во время войны) послания и позволяет ему выступать в качестве самостоятельного объекта;
именно эта способность и обнаруживает, что не что иное, как означающее ответственно за то, что в мире, в мире говорящего существа, имеется что-то наподобие Единого, или элемента, - того, что греки называли στοιχεῖον (первоэлемента), пользуясь той двусмысленностью, которая и является для означающего законом.

Но, .. достаточно ли одного означающего, чтобы обосновать означающее "Единое"?

То, что обнаружил в бессознательном Фрейд, не имеет ничего общего с наблюдением, будто всему, что мы знаем, можно, ссылаясь на испокон веку присущее глаголу «познать» метафорическое значение (вот оно, русло смысла, которое эксплуатировал Юнг!), придать в общем и целом сексуальный смысл.
Только Реальное позволяет действительно развязать тот узел, из которого состоит симптом, - узел означающих.
Глаголы вязать и развязывать не следует здесь воспринимать как метафоры - я говорю о тех узлах, что реально сплетаются в цепочку означающей материи.

Ибо цепочки эти суть не цепочки смысла, а цепочки блажи, блаженства, наслаждения - говорите как хотите,

Таким образом, структура дискурса аналитика отличается от структуры дискурса Канта, но, тем не менее, возможно подвергнуть испытанию дискурс аналитика другой для него структурой, действуя в стратегии и тактике изоморфизма (подобия) двух дискурсов.

Так что же я, все-таки, могу знать?

Понятно, что мысленная эквилибристика Канта ведет свое происхождение от идей Ньютона, и развертывается в колее философии, полагая, что воплощает собой итоговое ее достижение, в котором истоки бессознательного невозможно обнаружить.

Так, чем отвечает аналитический дискурс на несуразность вопроса «что я могу знать?».

Ответ: Ничего - по крайней мере, что не имело бы структуры языка (ибо «a priori» - это именно язык), откуда следует, что то, до какой границы я внутри этих пределов дойду, есть исключительно вопрос логики!

(Это подтверждается тем, что научный дискурс с успехом осуществляет Практику, посадку на Луне, удостоверяющую для мысли вторжение Реального.

Причем, никакого аппарата, помимо языкового, (а, значит, логического) в распоряжении у математики нет).

Все дело теперь в том, что позволит нам выявить Реальное структуры, - в том самом, что делает язык не шифром (Природы), а подлежащим расшифровке знаком.

Ответ мой, следовательно, повторяет Канта лишь с той существенной оговоркой, что за истекшее с тех пор время были открыты факты бессознательного, а математическая логика получила такое развитие, словно само «возвращение» этих фактов ее вызывало к жизни.

Вопреки хорошо известным названиям трудов Канта, классическая логика не оказывается в них предметом критического суждения, что и выдает в нем марионетку собственного бессознательного, которая, будучи бездумна, ни судить, ни рассчитывать не способна, проделывая свою работу вслепую.
(Другое дело "логика классовая", которая у Канта не прописана в Критике в явном виде, но следы которой явно просматриваются в "Антропологии", где славянскому, польскому и турецкому народам отказано в цивилизационном развитии, поскольку они не знают Общей посылки силлогизма цивилизованности, который задается квантором всеобщности посредством развития  Права и Закона в их практическом существовании как практическом осуществлении.
Чтобы делать свою работу, Практика в Просвещении не нуждается, тем более, - в философском...
У Канта в "Антропологии", Россия еще не то, что нужно....Польша уже не то...а Турция никогда не была и не будет...).

Что касается субъекта бессознательного, то он включается, подобно звену, в механизм тела.

Нужно ли напоминать здесь, что место его задается исключительно исходя из дискурса ~ то есть того, чья искусственность как раз и являет собой конкретное, да еще какое!

Что из этого может быть сказано?
Нет дискурса, включая дискурс Канта, который не шел бы от подобия, (то есть, все дискурсы, включая феноменологический, изоморфны знаку, который следует расшифровать).

1. Что может быть высказано из того знания, которое вне-существует для нас в нашем бессознательном, но которое лишь дискурс позволяет артикулировать;
2. что может быть высказано из того, чье Реальное достигает нас лишь посредством этого дискурса?

Именно так Ваш вопрос "Что я могу знать?" в моем контексте воспроизводится - другими словами, он предстает как без-умный (вот тот знак, который подлежит расшифровке и который определит русло смысла и Реальное нашего вопрошания).
(Знак, звучащий из архимедовой точки негативности, конституация которой Декартом позволила ему говорить об абсолютной достоверности).

Следует, однако, решиться в этой форме его поставить - только тогда сможем мы объяснить, каким образом могли бы в рамках аналитического опыта обнаружиться требующие доказательства положения, способные под вопрос этот подвести основу.

Итак, приступим.

(Обратимся к психоаналитическому опыту, удерживая во внимании  Канта, у которого опыт был двуедин: опыт рассудка и опыт разума).

Можно ли, к примеру, сказать, что если Мужчина хочет "Женщину", то получает он ее лишь ценой крушения на мели перверсии - крушении сферы наших чувств, (то есть, как безусловную данность, наличность, натуральность, «a priori»)?
Именно такова формулировка опыта, заданного рамками психоаналитического дискурса.

И если эта формулировка подтверждается, может ли она быть преподана всем без различия, как Матема, то есть является ли она научной - ведь именно исходя из этого постулата наука проложила себе дорогу?

Я утверждаю, что именно так и есть, ибо Женщины как вне-существующей не существует.
Мы не задаемся вопросом "Существует ли Женщина?", чтобы в осознании этого вопроса как вопроса выпасть из дискурса существования.
Женщина безусловно существует всегда!

Но то, что ее не существует, как вне-существующей, не исключает возможности сделать ее объектом желания.
Наоборот - откуда и результаты.

Как правило, мужчина, обманываясь, встречает некую женщину, с которой все и происходит - с которой совершает он тот промах, в котором как раз успех полового акта и состоит.
Как свидетельствует нам театр, «актеры», в этом акте занятые, способны на самые невероятные подвиги.

В результате на сцене, где все это предстоит нашим взорам, раскрывается, отслаивая любовную интригу от любых видов социальных связей, целый веер благородства, трагизма, комизма и буффонады - раскрывается, порождая фантазмы, населяе­мые словесными существами, которые пребывают в том, что они называют - почему, толком неизвестно - «жизнью».
Ибо представление о «жизни» получают они лишь посредством своей животной природы, где их знание ни к чему.

И в самом деле, ничто не свидетельствует о том, что жизнь этих словесных существ не есть, как поэты театра давно для себя открыли, просто-напросто сон.

Ибо, в конечном счете, в пределе, дружелюбие, а скорее даже "Фιλια" (Дружба) Аристотеля - вот к чему склоняется этот театр любви в спряжении глагола «любить», со всем вытекающим отсюда трепетным отношением к хозяйству и домо­строю.

Как известно, человек всегда где-то обитает и, даже не зная, где именно, имеет к этому, по меньшей мере, обыкновение.
ἔθος ("обычай") у Аристотеля имеет к этике (омонимичность которой философ отмечает, хотя провести между этими понятиями четкую грань ему так и не удается) не большее отношение, чем к узам супружества.

Каким же образом, не заподозрив существование объекта, вокруг которого все это - не ἦθος (обычай в смысле "этики"), а ἔθος, - как вокруг оси, вращается, - объекта желания, одним словом, - можно сделать это предметом науки?

Разумеется, останется при этом и тот объект матемы, который Наука - единственная еще вне-существующая Наука - Физика, - обнаружила для себя в числе и доказательстве.

Но куда более впору придется ей тот объект, о котором говорю я: ведь он и есть продукт этой матемы, продукт, чье место задается структурой - при условии, что структура эта действительно является тем изводом языка, что молчаливо приносит нам в залог бессознательное!

Может быть, чтобы в этой мысли удостовериться, стоит поискать следы ее в платоновском Меноне, где о путях, ведущих от частного к истине, уже идет речь?

Именно координация этих путей, чья ориентация определяется дискурсом, позволяет, несмотря на то, что движется дискурс от одного к другому, от частного, помыслить то новое, что дискурс этот передает с бесспорностью не меньшей, чем числовая матема?

Для этого вполне достаточно, чтобы сексуальные отношения где-то прекратили бы не записываться, чтобы воцарилось (можно и так сказать) случайное (Любовь, у Канта - разум) , в результате чего отвоеван бы оказался начаток того, что должно завершиться в итоге демонстрацией их, этих отношений, невозможности, то есть утверждением их в Реальном.

Этот шанс прибегнуть к аксиоматике, к логике случайного, его можно предвосхитить - ведь именно к этой логике приучает нас то, необходимость чего матема или нечто такое, что определено ею в качестве математика, ощутили: отказ от опоры на какую бы то ни было очевидность.

Итак, мы и в дальнейшем будем исходить из Другого, того радикального Другого (поскольку Женщина нам задана как безусловное, как  «a priori»), о котором напоминает воплощаемое сексом отсутствие отношения с момента, когда замечаем мы, что Единое и существует-то, пожалуй, лишь в опыте (а)сексуального (сексуальных отношений не существует).

Для нас Другой имеет не меньшее право на то, чтобы стать субъектом аксиомы, нежели Единое.

И вот что подсказывает нам здесь опыт.
Во-первых,
что в отношении женщин действует то отрицательное суждение, которое избегает Аристотель относить ко всеобщему: они не-все, μη παντες (все ли).
Как будто, не распространяя свое отрицательное суждение на всеобщее, Аристотель не делал его про­сто-напросто ненужным - ведь dictus de omni et nullo (аксиома силлогизма) ни в каком вне-существовании не уверяет нас!
О чем само и свидетельствует уже тем, что не утверждает этого вне-существования, иначе как в отношении частного, не отдавая, строго говоря, себе в этом отчета, то есть не зная почему, - вот оно, бессознательное.

Откуда как раз и следует, что та или иная женщина  - потому что больше, чем об одной, говорить не приходится - встречает Мужчину только в психозе (частное как особенное), именованной части сферы наших чувств (в "-не", в отрицании себя, конституируя собой архимедову точку негативности, природа которой мужская и/или подчинена философскому принципу автономии разума у Декарта, о сексизме я сказал уже выше)).

Примем это за аксиому - не то, что Мужчина не вне-существует (это случай Женщины), а что та или иная женщина это себе запрещает - не оттого что есть Другой, а оттого что, как я уже говорил, «для Другого Другого нет».

Таким образом, всеобщее того, что они желают, принадлежит без-умию - недаром говорят, что все женщины без-умны.

Потому-то они как раз и не-все, то есть не без-умны вовсе, а скорее покладисты - покладисты до такой степени, что нет предела уступкам, которые каждая из них готова для некоего мужчины сделать, предоставляя ему свое тело, свою душу, свое имущество.

Не касается это, однако, ее фантазмов, отвечать за которые далеко не так просто.

Скорее, она идет в данном случае навстречу перверсии (полноте сферы наших чувств) , которую я считаю свойственной Мужчине.
Это и вынуждает ее прибегнуть к известному маскараду, который вовсе не является тем обманом, что неблагодарные, ориентируясь исключительно на Мужчину, ей приписывают.
Речь идет, скорее, о подготовке себя, «на всякий случай», к тому, чтобы фантазм Мужчины мог встретить в ней свой момент истины.
(С чего бы вдруг "вещь-в-себе Канта проявилась "сама собой" в безразличии явления себя?
С чего бы вдруг самодостоверность Декарта, которой соответствует выделение Я из всего, что его окружает и в первую очередь из других личностей, удовлетворилась формальной способностью выражать сомнение по поводу различных претензий на значимость, не беря предельную инициативу на себя?)

Никакого преувеличения в этом нет, ведь истина по природе своей женщина - хотя бы потому что она не вся, во всяком случае, не вся говорится.

Почему истина и не дается нам всякий раз, когда, требуя от акта признаков сексуальности, которым он не в состоянии соответствовать, терпим мы неудачу: все разыгрывается здесь как по нотам.

В любви важен, следовательно, не смысл ее, а, как и везде, ее знак.
В этом-то как раз вся драма и состоит.

Нельзя сказать, что, выражая себя посредством аналитического дискурса, любовь тем самым, как всегда, от нас ускользает.

Между этим, однако, и доказательством того, что именно посредством Любви, этого прирожденного без-умия, входит в человеческий мир Реальное - "Сексуальных отношений не существует" - (а пути известны - это наука и политика, между которыми зажат прилунившийся Мужчина, - Мужчина практики, Мужчина перверсии, Мужчина знания), - между тем и другим (без-умием и Реальным) остается еще пробел.

Ибо чтобы закрыть его, приходится предполагать, будто существует некая полнота Реального - а это еще нуждается в доказательстве, ибо субъект предполагают лишь у разумного.

Hypoteses поп fingo (Я не сочиняю гипотез, Ньютона) означает, что вне-существуют только дискурсы.

II.

Что я должен делать?

Мне остается лишь повторить вслед за всеми вами этот вопрос, обратив его к самому себе.
И ответ будет простым.
То самое, что я делаю, когда из практики своей вывожу ту этику искусного слова, на которой я уже останавливался.
(Быть святым - объектом сексуального во плоти).

Воспользуйтесь ее уроком, если считаете, что и к другим дискурсам может она привиться.

Но я в этом сомневаюсь.
Ибо этика соотнесена с дискурсом.
Не будем без конца повторяться.

Кантовская идея максимы, которая обосновывается универсальностью своего применения, является лишь гримасой, где Реального в силу одностороннего к нему подхода простыл и след.

Издевательским, отсылающим «на три буквы» жестом, гарантирующим отсутствие отношения с Другим, когда довольствуются слишком буквальным его пониманием.
(Вопросом "что делать?" задается лишь тот, чье желание угасает, поэтому Другой ему не нужен, да и зачастую гасится им для других).

Конечно... не следует переоценивать святость, поскольку она выглядит так, словно я заманиваю вас игрой на дудочке - или, что еще хуже, словно у вас по моей вине играет очко...


III.

Что касается вопроса «на что позволено мне надеяться?», то я обращаю его острие в Вашу сторону, то есть рассматриваю его на сей раз как исходящий от Вас.
Как я отвечаю на него для себя - об этом я сказал выше.

Разве он касался бы меня, если бы не говорил мне, на что надеяться?
Мыслима ли надежда без своего объекта?

Итак, Вы, как и всякий другой, которому я адресую «вы»,
- именно этому «вы» я и даю свой ответ: надейтесь на что вам будет угодно.

Чтобы вопрос Канта получил смысл, я бы придал ему несколько иную форму: откуда вы надеетесь?
То есть вы хотели бы знать, что может аналитический дискурс обещать вам, потому что для меня это дело решенное.

Разумеется, психоанализ дал бы вам некоторую надежду пролить свет на бессознательное, субъектом которого вы являетесь.
(Разве не хочешь ты узнать судьбу, которую уготовило тебе бессознательное?)

Но каждому известно, что я никого на это не поощряю - никого, чье желание еще не определилось.

Более того: извините, что я говорю о тех из «вас», кто Вашего общества не достоин, но я считаю, что разного рода сволочи в психоаналитическом дискурсе должно быть отказано - именно это, безусловно, и скрывается у Фрейда за пресловутым «критерием культуры».

На этический критерий, к сожалению, больше положиться нельзя.
Как бы то ни было, суждение о них возможно в других дис­курсах.

Если я говорю, что сволочи в психоаналитическом дискурсе должно быть отказано, то лишь потому что сволочь он превращает в дурака - что, понятно, является улучшением, но улучшением, возвращаясь к Вашему термину, безнадежным (без-надежды).

Впрочем, аналитический дискурс исключает и то «вы», которое не находится уже заранее в ситуации переноса, в ситуации знающего себя, ибо именно это отношение - отношение к субъекту, предполагаемому в качестве знающего, отношение, являющееся симптоматической манифестацией бессознательного, - он наглядно обнаруживает.

Я добавил бы сюда еще и требование того особого дара, что является условием восприимчивости к математике, - если дар этот вообще существует.
Поскольку, однако, остается фактом, что ни одной матемы, не считая моих собственных, дискурс этот не вывел, ни о каком даре, который позволил бы их оценивать, вразумительно говорить не приходится.

Единственный вне-существующий для него шанс состоит лишь в приходе благоприятного часа.
Надежда, другими словами, тут не поможет - чего вполне достаточно, чтобы сделать ее бесполезной, а тем самым и вовсе вывести за рамки позволительного.

--------------------------------------------------------

Жак Лакан, выдержки и закалки "Телевидения", достаточно внятный, на мой вкус, ухо и глаз, с точки зрения "интересов нашего разума" Канта, несколько интерпретированный и дополненный мной, разумеется, с возможными ошибками, за которые несу прямую ответственность  я и, косвенно, несколько моих товарищей, с которыми этот текст обсуждался.

Tags: Кант, Лакан, Лаклау, Методология, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments