2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Categories:

Преодоление ереси марксизма...

68-й год, Французская теория, историчность капитализма, Маркс и марксизм.
Какой коммунизм нам нужен?
Бруно Бостилс, профессор Корнеллского университета и автор таких книг как "Бадью и Политика" (2011), "Маркс и Фрейд в Латинской Америке" (2012) и "Актуальность Коммунизма" (2011).

Communismo
"Communism or death," spray-can graffiti 2009

Разговор в форме вопросов-ответов, широкий по охватываемой проблематике, хотя текст получился несколько небрежный.

Вопрос: Хорошо известно, что 1968-й был переломным для левых во Франции, но одновременные события в Мексике не так широко известны. Как вы связываете эти события, что здесь является важным?

Ответ: События 1968-го были поворотными для левых в глобальном плане. Причина того, что1968-й во Франции стал ключевым, состоит в так называемых теориях, которые теперь называют «французской теорией»; практически все философские и политические разработки проявляют интерес к «событию».
Хотя Фуко, Деррида, Бадью и Делез трактовались как философы «различия», сегодня принято смотреть на них как на философов события, т.е. 1968-го.
Можно задать вопрос «Почему этот момент или событие так важно для истории Франции, Мексики или других мест, где в тот год были массовые беспорядки, восстания, народные движения и т.д.?»
Но также – «Что значит мыслить о «событии» философски?
Теоретические традиции, которые привели к этому кардинальному моменту, имеют более долгую историю во Франции, чем в других местах, где для постановки тех же теоретических вопросов приходится исследовать менее ясные источники.
Французский контекст по институциональным, историческим и генеалогическим причинам содержит насыщенную полемику, которую можно выразить словами Бадью - «Последняя великая философская битва»: сражение между Альтюссером и Сартром, между структурализмом и гуманизмом или между структурой и субъектом.
Если не углубляться в различные контексты, в конечном итоге разговор идет об оппозиции прозрачности субъекта и непроницаемости структуры.
Интересно, что наиболее интригующие теоретические (но также и экспериментальные, литературно-эссеистские или автобиографические) работы, появляющиеся после 1968-го располагаются где-то на пересечении этих двух традиций.
Подобные дебаты также происходили в Мексике, где Хосе Ревуэльтас, обычно воспринимаемый как последователь Сартра, гуманист-экзистенциалист, писатель и теоретик, противостоял очень сильной склонности к альтюссерианству мексиканских левых.
В: Французская теория в основном сфокусирована на борьбе между структурой и субъектом, а также на идее, что события не обязательно случаются автономным образом.
Возникает вопрос – как мы понимаем наличные обстоятельства, которые нами не создавались, но в которых происходит историческое действие?
Возможно ли для политического субъекта участие в истории?
О: В недавней философской работе о Марксе, Пьер Дардо и Кристиан Лаваль утверждают, что у Маркса есть две конфликтующие логики: логика капитала, т.е. логика систематичных напряжений и переворота, и - логика борьбы.
Они применяют гегелевскую логику к тому способу, которым капитализм постулирует собственные предпосылки, и утверждают: то что делает капитализм возможным уже является его продуктом, во всяком случае логически, если не исторически.
Это подобно развитию по спирали, когда логика капитала кажется неумолимой и человеческие субъекты есть лишь носители функций, следующих из имманентной логики самоутверждения капитала.
С другой стороны, есть то, что Дардо и Лаваль называют исторической логикой или логикой классовой борьбы, которая зависит от обстоятельств, проявляясь в разрывах или моментах прерывания внутри логики самого капитала.
Отсюда возникает вопрос – мог ли сам Маркс (оставим в стороне марксизм) примирить логику борьбы и логику капитализма.
Они полагают, что «коммунизм» действует как воображаемый клей, который (даже если это невозможно) обещает соединить эти две вещи друг с другом.
Интересным моментом философской реконструкции споров о конкурирующих логиках Маркса, становится их (Дардо и Лаваля) обращение к наследию Гегеля и младо-гегельянцев.
Они видят два основных пути: либо более идеалистический, фихтеанский подход, либо – материалистический фейербахианский.
Первый – путь подобно Бруно Бауэру или Максу Штирнеру, настаивает на способности субъекта к само-утверждению.
Субъект способен постулировать собственное существование; он может утверждать собственные предпосылки практически безгранично.
Второй подход – более материалистический - настаивает на данности внешних обстоятельств, которые не есть результат субъективного полагания, а напротив – предваряют субъекта.
Маркс, в их понимании, пытается удерживать эти вещи вместе.
В: Маркс схватывает различие между фихтеанскими и фейербахианскими гегельянцами в «18 брюмера», где указывает: «Люди творят свою собственную историю, но они делают это не для собственного удовольствия; они творят её не в специально выбранных условиях, но в обстоятельствах, которые уже существуют, и достались из прошлого».
О: Обе эти логики, которые по-прежнему важны когда пытаемся мыслить о событии, возвращают к наследию немецкого идеализма.
Интересно наблюдать, что происходит, когда имеет место столкновение (если даже это столкновение терпит неудачу) между логикой капитала и логикой политической борьбы.
Они сталкиваются именно в той точке, где логика капитала оказывается противоречивой, когда она не может, строго говоря, настаивать на постулировании своих собственных предпосылок.
И логика субъекта не является здесь проявлением спонтанной свободы или автономии.

Но она проявляется именно как структура, показывающая сущностные моменты разлома, где субъект обнаруживает себя структурно зависимым от «инерции практики» (Сартр).
Что проявилось в 1968 г, особенно в альтюссерианской и лакановской школах, это попытка формализовать неконсистентности структуры.
Это мы и называем пост-структурализмом.
Затем это соединяется с новой теорией субъективности.
Все эти экс-альтюссерианцы – Рансьер, Жижек, а также Лаклау – фактически, пытаются удерживать эти две логики вместе.
И в понятии «события», что Альтюссер называл «столкновением», эти две логики встречаются.
Вот почему 1968 так важен.
Вот почему так важны артикуляции Альтюссера-Лакана или Альтюссера-Сартра, и это объясняет, что случилось с теми альтюссерианцами, которые парадоксальным образом (вопреки Альтюссеру) стали интересоваться процессами субъективности.
В: То, что было интересного в спорах 1968-го, представляется двумя интеллектуальными фигурами, чье собственное политическое видение сформировалось до 1968-го, а именно Лаканом и Альтюссером.
Не могли бы вы более широко оценить наследие и интерпретации лаканианизма и альтюссерианизма в контексте 1968-го?
О: Интересно, конечно, что в ретроспективе эти две школы представляются как доминирующие.
Более сложившейся была, несомненно, школа Альтюссера; было бы неточным говорить, что лаканианство сформировалось как школа мысли за пределами клинико-психоаналитической деятельности.
Тем не менее, к тому времени Лакан представлялся более глубоким теоретиком субъективности, чем Сартр.
Но ирония в том, что и Альтюссер и Лакан были превзойдены 1968-ым годом и своими последователями; и возможно, более существенным образом в случае Лакана, чем в случае Альтюссера.
Оба, и Лакан и Альтюссер потерпели неудачу в восприятии политических инноваций и событий 1968-го.
Преуспел, скорее, старый «гуманист» Сартр, умевший оказаться в правильном месте в правильное время, как и Ситуационисты, которые заняли очень интересную позицию между этими двумя полюсами.
Вот почему альтюссерианцы сначала должны были преодолеть жесткую критику в адрес Альтюссера, как в «Уроке Альтюссера» Рансьера, так и у Бадью.
Когда мы сегодня оборачиваемся назад, то можем видеть элементы этого интереса к субъективности, присутствующего у Альтюссера или у Лакана.
К Жижеку озарение приходит в контексте очень интересного параллельного развития: в виде борьбы: против Франкфуртской школы (поскольку стиль философствования Франкфуртской школы странным образом был интеллектуальной ортодоксией в Словении), и в поддержку Альтюсера (поскольку он числился еретиком).
При движении по той же тропе десятилетие спустя, в попытке артикулировать Альтюссера и Лакана, встреча Жижека и Бадью была неизбежной.
Вопрос стоит так: Как артикулируется способность к историческому действию и инерция обстоятельств, которые не выбирались, но предполагались?
Даже у Бадью были заметны колебания: он либо подчеркивал аспект структурного принуждения, либо склонялся к вере в способность человечества желать того, что он называет «коммунистической гипотезой», которая по ту сторону или вне истории.

Т.о. вне-исторический, радикальный политический лефтизм у Бадью также сменяется упорством, когда политика должна артикулироваться в данной исторической ситуации.
Всегда, когда имеет место движение влево, он будет совершать поворот вправо, или наоборот.
В 1990-х Бадью со своими уже опубликованными работами преодолел изоляцию языка и его открыли на английском в тот момент, когда он по общему мнению уже не двигался вдоль диалектических линий, а действовал в более формалистской, математической традиции.
Политически это выразилось в его убежденности, что нужно полностью отвязать политику от истории.
Даже то, что ощущается как объективность, оказывается лишь субъективным условием истины.
Одновременно он вернулся к настоянию, что его работа по-прежнему является попыткой развития материалистической диалектики, или определенной диалектическо - материалистической формы мышления, против всех разновидностей лефтистского радикализма.
Мне интересны эти колебания и как они повторяются в истории как в работах самого Маркса, в истории марксизма, так и в истории коммунизма или социализма в их совместной артикуляции с анархизмом у отдельных мыслителей.
В: Наиболее интересный момент в вашей интерпретации работ Бадью это минимальное различие между «местом события» и тем, что он позже называет «несуществующее».
«Место события» не есть данность: как вы говорите, это брешь, которая должна открыться в ситуации.
И далее, что есть формальные причины, по которым капитализм не может взять ответственность за свои собственные условия существования, которые были бы «самозагрузочными».
О: Это вроде трюка Мюнхаузена, которым капитализм утверждает своё существование, как совершенно само-достаточная система. Фундаментальное допущение капитализма, что он есть тот, кто производит всё, даже собственные исторические предпосылки («Мы это построили»).
Но такая самозагрузка невозможна, поскольку есть определенные внешние факторы, которые капитализм не учреждает.
Можем назвать минимум два, и это не полный перечень: первый – конечно труд, или рабочая сила, и другой – земля (что возвращает к вопросу о латино-американском марксизме и аграрной реформе).
Сегодня можно добавить воду.
Капитализм не генерирует или не производит этих вещей.
Принятие этих предпосылок во внимание ведет нас к своего рода детерминизму, который оказывается тем, что исследовал Альтюссер в понятиях структурной причинности.
Бадью, Рансьер и другие пост-альтюссерианцы добавляют к этому, что такая логика отсутствующей причинности не является тормозящей силой инерции.
Скорее это логика того, что происходит, когда структура начинает разрушаться...
Внезапно в этой машине обнаруживается вывих, который не производится самой машиной.

Читать дальше.
Tags: Альтюссер, Бадью, Лакан, Лаклау, Методология, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments