2013ivan (2013ivan) wrote in m_introduction,
2013ivan
2013ivan
m_introduction

Кругман: Почему наступил новый “Позолоченный век”

Лауреат Нобелевской премии по экономике Пол Кругман

Имя профессора Парижской школы экономики Томаса Пикетти пока мало известно широкому кругу читателей.
Однако после выхода в свет английского перевода его великолепной книги “Капитал в XXI веке”, посвященной теме неравенства, ситуация может измениться.
Сегодня стало модным говорить о том, что мы живем во времена второго “Позолоченного века” или, как любит повторять Пикетти, – второй “Прекрасной эпохи” (“Прекрасная эпоха”, или “Belle Époque”, – исторический промежуток с начала XX в. до 1-й Мировой войны – прим. перев.), особенностью которой явилось стремительное увеличение значимости “одного процента” самых богатых граждан.
Эта мода появилась именно благодаря книге Пикетти.
В частности, он вместе с коллегами (особенно Энтони Аткинсоном из Оксфорда и Эммануэлем Саезом из Беркли) впервые предложил использовать статистические методы, позволяющие отслеживать показатели концентрации доходов и богатства на достаточно длинном историческом отрезке: для Америки и Великобритании – с начала ХХ века, а для Франции – с конца восемнадцатого века.

В результате, мы радикально изменили наши представления о том, как формировалось неравенство в прошлом.
До этого революционного переосмысления, осуществленного Пикетти, в большинстве дискуссий по поводу экономического неравенства ученые так или иначе привыкли игнорировать самых богатых членов общества.
Некоторые экономисты (не говоря уже о политиках) вообще пытались исключить любое упоминание о неравенстве: “Из всех тенденций, мешающих нормальному развитию экономической науки, наиболее соблазнительным и, на мой взгляд, наиболее вредоносным является стремление концентрировать внимание на вопросах распределения”, – заявил в 2004 году самый влиятельный специалист в области макроэкономики Роберт Лукас-младший из Чикагского университета.
Но даже тот, кто готов обсуждать тему неравенства, заостряет свое внимание, как правило, на разнице в уровне жизни малоимущих (т.е. рабочим классом) и обычных состоятельных граждан, а не богачей в полном смысле этого слова – исследователей интересует разница между зарплатами выпускников вузов и менее образованных работников, или же относительно неплохое материальное положение одной пятой части общества по сравнению с нижними четырьмя пятыми. Однако, исследователи не интересуются быстро растущими доходами топ-менеджеров и банкиров.

Французский экономист Томас Пикетти


Именно поэтому для всех стало неожиданностью, когда Пикетти вместе с коллегами показал, что доходы пресловутого “одного процента” самых богатых членов общества и еще более узких групп являются на самом деле важным фактором, обуславливающим увеличение неравенства.
И это открытие сопровождалось еще одним откровением – разговорами о наступлении второго “Позолоченного века”. Кому-то этот вывод мог показаться преувеличенным, но на самом деле он таковым не является; например, в США доля национального дохода, приходящегося на один процент самых богатых американцев, описывается с помощью U-образной кривой.
Так, до Первой мировой войны в Англии и в Соединенных Штатах на один процент самых богатых граждан приходилось около одной пятой части национального дохода.
К 1950 году эта доля уменьшилась более чем наполовину. Однако, начиная с 1980 года, вновь произошло резкое увеличение доли доходов, приходящихся на один процент самых богатых американцев.
В итоге, в Соединенных Штатах ситуация вновь вернулась к тому, что было сто лет назад.

Тем не менее, сегодняшняя экономическая элита очень сильно отличается от элиты девятнадцатого столетия, не так ли?
В те времена большие состояния, как правило, передавались по наследству, а у нынешней экономической элиты, которая пришла на место прежней, все происходит по-другому, так?
Быть может, в обществе среднего класса, которое процветало в течение жизни одного поколения после Второй мировой войны, все так и было, однако сейчас ситуация изменилась, говорит Пикетти.
Итак, основная идея книги “Капитал в XXI веке” состоит в том, что по уровню неравенства между доходами мы не только вернулись к девятнадцатому веку, но и продолжаем идти вспять – к “патримониальному капитализму”, при котором все командные высоты экономики контролируются не талантливыми личностями, а отдельными династиями.

Это очень важное утверждение, именно поэтому его следует тщательно и критически рассмотреть. Однако прежде чем я перейду к разбору, позвольте мне сразу же заметить, что Пикетти написал действительно превосходную книгу.
В предлагаемой работе автор охватывает большой исторический промежуток времени (кто-нибудь из читателей вообще видел, чтобы кто-то еще из современных экономистов ссылался на произведения Джейн Остин и Бальзака?), используя тщательный анализ данных.
Правда, Пикетти зачастую подтрунивает над экономической наукой за ее “простодушное увлечение математикой”, хотя в своем анализе он сам же ловко пользуется экономическим моделированием, сочетая анализ экономического роста с анализом распределения доходов и богатства.
Уверен, эта книга изменит наши подходы к анализу общественного устройства и экономической теории.

1.

Что нам известно об экономическом неравенстве?
До революции, совершенной Пикетти в экономической теории, почти все, что мы знали о прибыли и имущественном неравенстве, базировалось на опросах, в которых случайно выбранным домохозяйствам предлагалось заполнить анкету; ответы обобщались, и в результате вырисовывался общий статистический портрет.
С точки зрения международных стандартов, эталоном для таких обследований явилось ежегодный обзор, проводимый Бюро переписи населения США. Кроме того, Федеральная резервная система тоже поводит один раз в три года опрос, посвященный распределению богатства.

Эти два статистических исследования дают нам ценную информацию об изменениях в американском обществе.
Среди прочего, они уже давно указывали на то, что в процессе экономического развития США, начиная где-то с 1980 года, происходят радикальные изменения.
До 1980-го года доходы семей во всех слоях общества так или иначе увеличивались по мере роста экономики страны в целом.
Однако после 1980 львиную долю доходов стали получать граждане, которые стоят в верхней части шкалы распределения доходов, а семьи, расположенные в нижней части этой шкалы, по уровню дохода стали сильно отставать.

Так исторически сложилось, что другие страны не могли столь же точно отслеживать распределение доходов; но со временем, в значительной степени благодаря усилиям, предпринятым в рамках проекта “Люксембургское исследование доходов” (LIS) (в котором я в скором времени буду принимать участие), положение улучшилось.
После появления данных о распределении доходов по странам были сделаны важные выводы. В частности, мы теперь знаем, что в Соединенных Штатах наблюдается гораздо более неравномерное распределение доходов, чем в других развитых государствах мира, причем большую часть этой разницы в доходах можно объяснить непосредственно действиями государства.
В целом в европейских странах наблюдается весьма неравномерное распределение доходов от рыночной деятельности – такое же, как и в США, хотя, может быть, и не столь резкое.
Однако в европейских странах в гораздо большей степени, чем в Америке, происходит перераспределение дохода через налоги и социальные выплаты, в результате чего в Европе наблюдается не столь резкое неравенство при распределении чистых доходов.

Но при всей своей полезности, подобная статистическая информация обладает значительными ограничениями. Она, как правило, не учитывает в полной мере, или же полностью упускает из виду те доходы, которые достались горстке самых состоятельных граждан, обосновавшихся на самом верху шкалы доходов. Временной диапазон охвата у этих данных невелик. Даже имеющаяся информация по США начинается лишь с 1947 года.

Но Пикетти с коллегами обратился к совершенно иному источнику информации: налоговому учету. Эта идея не нова.
Действительно, при анализе распределения доходов данные налогового учета использовались и раньше, поскольку другие источники мало чем могли помочь.
Однако Пикетти с коллегами нашел способы объединить налоговые данные с другими источниками для получения информации, которая принципиально дополняет данные статистических обзоров.
В частности, налоговая информация способна не только очень многое рассказать об элите общества, но и о более отдаленном прошлом данной страны: в Соединенных Штатах подоходный налог введен в 1913, а в Британии – в 1909 году.
Во Франции, благодаря тщательно разработанному механизму взимания налогов на недвижимость и ведению учета, имеется богатый набор данных, которые собирались с конца восемнадцатого века.

Пользоваться этими данными непросто. Но в результате, опираясь на свой профессионализм и выдвигая некоторые допущения, Пикетти дает обобщенное представление о характере экономического неравенства, имевшего место в прошлом веке.

Как я уже сказал, называя нынешнюю эпоху словосочетаниями новый “Позолоченный век”, или новая “Прекрасная эпоха”, мы отнюдь не преувеличиваем, ведь это так и есть. Но как такое могло случиться?

2 .

Уже в самом заголовке книги Пикетти слышится интеллектуальный вызов: “Капитал в XXI веке” – неужели экономистам по-прежнему позволительно так говорить?

Здесь угадывается уже не просто намек на Карла Маркса, придающий названию провокационность. С самого начала вспомнив о капитале, Пикетти затем начинает расходиться по большинству современных вопросов о неравенстве, обращаясь назад к более старой традиции.

Финансист Джон Пирпонт Морган, 1907 год


Большинство исследователей вопроса о неравенстве считают, что самое главное – это полученный трудовой доход (обычно заработная плата), а доходы от капитала не столь уж важны и интересны.
Однако Пикетти утверждает, что даже в наши дни в верхней части шкалы распределения доходов преобладают именно доходы от капитала, а не заработок.
Автор также показал, что в прошлом – во времена “Прекрасной эпохи” в Европе и в меньшей степени в Америке во времена “Позолоченного века” – главным фактором возникновения неравенства доходов являлось неравенство при владении активами, а отнюдь не неравенство в оплате труда.
Но именно к такому типу общества мы как раз сейчас и возвращаемся, подытоживает Пикетти.
И этот вывод отнюдь не случаен.
Несмотря на солидную эмпирическую основу, книга “Капитал в XXI веке” очень твердо стоит на теоретической почве; автор пытается объединить дискуссии по вопросам экономического роста и вопросами распределения доходов и богатства.
В общем, по мнению Пикетти, экономическая история – это рассказ о состязании между аккумулированием капитала и факторами, обусловливающими экономический рост.

Надо отметить, что в этой гонке не может быть одного-единственного победителя: в долгосрочной перспективе, размеры капитала и валового дохода должны расти примерно с одинаковой скоростью.
Но какой-то один из этих двух показателей может вырваться вперед и лидировать в гонке на протяжении нескольких десятилетий.
Так, в Европе накануне Первой мировой войны, размер аккумулированного капитала был в шесть-семь раз больше национального дохода.
Однако в течение следующих четырех десятилетий этот разрыв сократился в два раза; здесь сыграли свою роль такие факторы, как войны и ассигнование сбережений на военные цели.
После Второй мировой войны накопление капитала возобновилось; но в то же самое время наблюдался и впечатляющий экономический рост – то было “Славное тридцатилетие”; в то время отношение капитала к доходу оставалось низким.
Но вот, начиная с 1970-х годов, замедление экономического роста привело к увеличению этого отношения, что стало напоминать, судя по всему, времена “Прекрасной эпохи”.
И если не ввести прогрессивное налогообложение, то накопление капитала, по словам Пикетти, в конечном итоге опять породит неравенство в духе “Прекрасной эпохи”.

Почему? Отвечая на данный вопрос, автор сравнивает два показателя: “r” (прибыль на капитал) и “g” (производительность).

Почти все экономические модели показывают, что если “g” уменьшается (а этот процесс мы наблюдаем, начиная с 1970 года; причем, данное уменьшение будет, вероятно, происходить и дальше из-за замедления темпов роста доли трудоспособного населения и торможения научно-технического прогресса), то “r” тоже будет уменьшаться.
Однако Пикетти утверждает, что “r” будет снижаться не столь быстрыми темпами, как “g”.
Это условие не обязательно должно выполняться.
Тем не менее, если заменить рабочих машинами (если, говоря научным языком, показатель эластичности замещения между трудом и капиталом будет больше единицы), то из-за невысокой производительности и связанного с этим увеличения показателя, характеризующего отношение капитала к доходу, разрыв между “r” и “g” действительно станет увеличиваться.
Именно это и произойдет, утверждает Пикетти, основываясь на исторических данных.

Если он прав, то в результате мы получим перераспределение дохода – от работников к владельцам капитала.
Обычно всегда считалось, что об этом не нужно беспокоиться, ведь доли капитала и труда в общем объеме доходов достаточно стабильны во времени.
Однако, на достаточно большом временном отрезке мы этого не наблюдаем.
К примеру, в Великобритании доля доходов от капитала (будь то в виде корпоративных прибылей, дивидендов, ренты или доходов от продаж недвижимости) упала с почти 40 процентов до Первой мировой войны до 20 процентов к приблизительно 1970 году, а затем опять подскочила.
В Соединенных Штатах дугообразный график менее четко выражен, но и здесь тоже наблюдается перераспределение дохода в пользу капитала.
Примечательно, что с начала финансового кризиса прибыли корпораций выросли, в то время как заработная плата (в том числе зарплата работников, имеющих высшее образование) особо не поднялась.

В свою очередь, увеличивающаяся доля капитала напрямую ведет к увеличению неравенства, поскольку собственность на капитал всегда гораздо более неравномерно распределена, чем трудовой доход.
Но это еще не все последствия, поскольку если норма прибыли от капитала значительно превышает темпы экономического роста, то “прошлое начинает пожирать будущее”: [часть] общества неумолимо стремится установить господство с помощью полученного по наследству богатства.

Покажем, как это происходило в Европе во времена “Прекрасной эпохи”.
В то время, владельцы капитала могли получать от своих инвестиций по 4-5 процентов при минимальном налогообложении, а между тем экономический рост составлял лишь около одного процента.
Богатые люди могли легко реинвестировать свои доходы, стремясь к тому, чтобы их личное богатство и, следовательно, доходы росли быстрее, чем вся остальная экономика.
При этом, богачи могли себе позволить вести довольно роскошный образ жизни.

А что происходило после того, как эти богатые люди умирали?
Они передавали свое богатство наследникам, опять же заплатив минимальные налоги.
На деньги, передававшиеся по наследству, приходилось от 20 до 25 процентов годового дохода; основная часть богатства (около 90 процентов) передавалась по наследству, а не изымалась из общей суммы заработанного дохода.
В результате, наследуемое богатство сосредотачивалось в руках очень небольшой группы людей: в 1910 году во Франции одному проценту самых богатых граждан принадлежало 60 процентов всего богатства страны, а в Великобритании – 70 процентов.

Поэтому совсем не удивительно, что писатели девятнадцатого века очень часто обращались к теме наследства.
Пикетти, например, подробно описывает те наставления, которые негодяй Вотрен из бальзаковского “Отца Горио” дает Растиньяку; суть их сводилась к следующему: никакая, даже самая успешная карьера не принесет того богатства, которое Растиньяк мог бы получить сразу, женившись на дочери какого-нибудь богача.
И Вотрен был прав: в XIX веке если человек принадлежал к одному проценту самых богатых людей, ставших богачами благодаря наследству, и просто жил за счет унаследованного состояния, то это автоматически означало, что его уровень жизни почти в два с половиной раза превосходил уровень жизни прочих людей, принадлежавших к одному проценту самых богатых наемных работников.

Всемирная выставка 1900 года в Париже


Кто-то скажет, что, мол, современное общество вообще не похоже на то, которое было в XIX-м веке.
Однако на самом деле, доход от капитала и унаследованное богатство, хотя и не столь сильно, как это было во времена “Прекрасной эпохи”, но все еще являются мощными факторами, обуславливающими неравенство, и значимость этих факторов постоянно растет.
Как показал Пикетти, во Франции доля унаследованного богатства резко снижалась в эпоху войн и быстрого экономического роста в послевоенный период; так, приблизительно в 1970 году она опустилась ниже отметки 50 процентов.
Зато теперь эта доля опять увеличилась до 70 процентов и продолжает неуклонно увеличиваться дальше.
Таким образом, роль наследства [как экономического фактора] поначалу снижалась, а затем повышалась; с ее помощью наследник становился частью элиты общества: в промежутке между 1910 и 1950 годами уровень жизни одного процента самых богатых обладателей унаследованных состояний опустился ниже уровня жизни одного процента самых состоятельных наемных работников.
Но после 1970 года он вновь начал расти.
Конечно, это еще не повторение эпохи Растиньяка, однако еще раз приходится признать: по нашей жизни зачастую важнее иметь “правильных родителей” (или выгодно жениться, чтобы приобрести “нужных родственников”), чем получить “правильную работу”.

И это только начало. Измерив глобальные показатели “r” и “g” на достаточно длинном отрезке времени, Пикетти делает следующий вывод: эпоха стабильности осталась позади, и в настоящее время имеются все условия для возрождения кланового, патримониального капитализма.

Возникает вопрос: почему же в настоящее время фактору наследуемого богатства не придается большого значения?
По мнению Пикетти, причина того, что наследуемые богатства незаметны, до некоторой степени обусловлена размерами самих наследуемых состояний: “Это богатство настолько сильно сконцентрировано [в руках узкой группы людей], что большая часть общества практически и не подозревает о самом его существовании, поэтому некоторые люди даже думают, что оно принадлежит каким-то загадочным и таинственным лицам”.

Мысль очень неплохая, но не все объясняет.
Дело в том, что в современном мире увеличение неравенства по большому счету обусловлено (по крайне мере пока) не накоплением капитала, а в большей степени связано с удивительно высокими суммами вознаграждений и доходов.
Для подтверждения данного факта достаточно рассмотреть наиболее яркий пример – процесс еще более интенсивного обогащения одного процента самых богатых жителей англосаксонского мира, особенно в Соединенных Штатах.

Продолжение материала ниже

Tags: Методология, Экономика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments