Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Шанталь Муфф. Витгенштейн, политическая теория и демократия. Продолжение.

Демократический консенсус и агонистический плюрализм

Основная мысль, которую я пытаюсь развить в этой статье, заключается в том, что, отмечая практические основания рациональности, Витгенштейн в своих поздних работах открывает куда более многообещающий способ осмысления политических вопросов и рассмотрения задач демократической политики, нежели рационалистически универсалистское мировоззрение.
При нынешнем состоянии дел, характеризующемся ростом недовольства демократией, несмотря на ее кажущееся торжество, необходимо понять, что упрочение стойкой приверженности демократическим ценностям и институтам возможно, а рационализм препятствует пониманию этого.
Необходимо понять, что демократические ценности нельзя создать, выдвигая изощренные рациональные доводы и делая выходящие за рамки конкретного контекста истинностные заявления о превосходстве либеральной демократии.
Создание демократических форм индивидуальности — это вопрос идентификации с демократическими ценностями, и это сложный процесс,
который происходит при посредничестве многочисленных практик, дискурсов и языковых игр.
Витгенштейновский подход в политической теории мог бы сыграть важную роль во взращивании демократических ценностей, ибо он позволяет нам осознать условия возникновения демократического консенсуса.
Как говорит Витгенштейн: «Однако обоснование, оправдание свидетельства приходит к какому то концу; но этот конец не в том, что определенные предложения выявляются в качестве непосредственно истинных для нас; то есть не в некоторого рода усмотрении с нашей стороны, а в нашем действии, которое лежит в основе языковой игры».14
Для него согласованность устанавливается не в значениях (Meinungen), а в формах жизни (Lebensformen).
Einstimmung, слияние голосов становится возможным благодаря общей форме жизни,
а не Einverstand, продукту разума, как у Хабермаса.
И в этом, я полагаю, заключается самое главное, ибо здесь не только демонстрируется природа всякого консенсуса, но и раскрываются его пределы: «Где действительно сталкиваются два непримиримых принципа, там каждый объявит другого глупцом и еретиком.
Я сказал, что стал бы “сражаться” с другим, — но разве я отказался бы приводить ему основания?
Вовсе нет; насколько же далеко онипростираются? В конце оснований стоит убеждение».15

Такая перспектива служит альтернативой нынешней модели «делиберативной демократии» с ее рационалистической концепцией коммуникации и плохо контролируемым поиском консенсуса, который был бы включающим в полной мере.
Я действительно считаю, что отстаиваемый мной «агонистический плюрализм»16 вдохновлен витгенштейнианской формой теоретической мысли и представляет собой попытку развития того, что, на мой взгляд, является одним из его главных прозрений: ответ на вопрос о том, что значит — следовать правилу.
В этом отношении уместно обратиться к прочтению Витгенштейна, предложенному Джеймсом Талли, ибо оно перекликается с моим подходом.
Талли стремится показать, что философия Витгенштейна представляет собой мировоззрение, альтернативное тому, что составляет сущность современного конституционализма, а потому его интересы не вполне совпадают с моими.
Но есть несколько точек соприкосновения, а многие его доводы напрямую связаны с поставленной мною задачей.
Особенно важна его демонстрация того, как в «Философских исследованиях» Витгенштейн размышляет о правильном способе понимания общих понятий.
С его точки зрения, имеются два направления аргументации.
Первое заключается в демонстрации того, что «понимание общего понятия — это не теоретическая деятельность интерпретации и приложения общей теории или правила к частным случаям».17
Витгенштейн отмечает, используя пример с дорожными указателями и картами, что у меня всегда могут быть сомнения насчет того, каким образом я должен интерпретировать правило и следовать ему.
Например, он говорит: «Правило выступает здесь как дорожный указатель.
— Разве последний не оставляет никаких сомнений относительно пути, который я должен избрать? Разве он указывает, когда я прохожу мимо него, в каком направлении мне идти — по дороге ли, тропинкой или прямо через поле?
А где обозначено, в каком смысле нужно следовать ему: в направлении ли его стрелки или же (например) в противоположном?»18
В результате, как отмечает Талли, общее правило не может «точно объяснить явление, которое мы связываем с пониманием значения общего понятия: способность использовать общее понятие, а также подвергать сомнению его обычное применение, в различных обстоятельствах без повторных сомнений».19
Это должно привести нас к отказу от идеи о том, что правило и его интерпретация «определяют значение», и признанию того, что понимание общего понятия заключается не в постижении теории, а совпадает со способностью использования его в различных обстоятельствах. По Витгенштейну, «следование правилу» — это практика, а наше понимание правил состоит в овладении техникой.
Следовательно, использование общих понятий должно рассматриваться в качестве интерсубъективных «практик» или «обычаев», ни чем не отличающихся от игр, наподобие
шахмат или тенниса.
Именно поэтому Витгенштейн настойчиво утверждает, что ошибочно рассматривать всякое действие в соответствии с правилом как «интерпретацию» и что «существует такое понимание правила, которое является не интерпретацией, а обнаруживается в том, что мы называем “следованием правилу” и “действием вопреки” правилу в реальных случаях его применения».20
Талли считает, что масштабные выводы из мысли Витгенштейна оказываются упущенными, когда утверждается, как это делает Питер Уинч, что люди, использующие общие понятия в повседневной деятельности, по-прежнему следуют правилам, но эти правила представляют собой имплицитные или фоновые соглашения, разделяемые всеми представителями культуры.
Он утверждает, что здесь сохраняется представление о сообществах как об однородных целостностях и игнорируется второй довод Витгенштейна, который заключается в демонстрации того, что «многообразие применений слишком различно, запутано, противоречиво и плодотворно, чтобы управляться правилами».21
По Витгенштейну, вместо того, чтобы пытаться свести все игры к тому, что у них должно быть общего, нам следует «присмотреться, нет ли чего нибудь общего для них всех», и мы
увидим «подобие, родство, и притом целый ряд таких общих черт», образующих в итоге «сложную сеть подобий, накладывающихся друг на друга и переплетающихся друг с другом», подобий, которые он называет «семейными сходствами».22
Я утверждаю, что в этом состоит важное прозрение, которое подрывает основное стремление тех, кто отстаивает «делиберативный» подход, предлагающий в качестве цели демократии установление рационального консенсуса на универсальных основаниях.
Они полагают, что путем рационального обсуждения можно достичь беспристрастной точки зрения, которая позволила бы беспристрастно принимать решения в интересах всех.23
Если мы прислушаемся к совету Витгенштейна, мы вынуждены будем не только признать, но и придать особое значение разнообразию способов, при помощи которых можно вести «демократическую игру», вместо того, чтобы пытаться упростить ее путем установления одинакового понимания гражданства.
Это означает взращивание институтов, которые учитывали бы множественность направлений возможного развития демократических правил.
Невозможно существование одного единственного наилучшего, более «рационального» способа следования этим правилам, и понимание этого лежит в основе плюралистической демократии.
«Между следованием правилу и подчинением приказу», — говорит Витгенштейн, — «существует аналогия.
Мы обучены следовать приказу и реагируем на него соответствующим образом.
Ну, а что, если один человек реагирует на приказ и обучение так, а другой — иначе?
Кто из них прав?»24

В этом действительно заключается ключевой вопрос демократической теории.
Его нельзя решить с легкой руки рационалистов, заявив о том, что существует верное понимание правила, которое должно быть признано всяким рациональным человеком.
Безусловно, мы должны уметь проводить различие между «следованием правилу» и «действием вопреки» правилу.
Но должно быть место и для множества различных практик, в которые может быть вписано следование демократическим правилам.
И это следует рассматривать не как временное соглашение, не как этап на пути к осуществлению рационального консенсуса, а как основополагающую особенность демократического общества.
Демократическое гражданство может принимать множество разнообразных форм и такое разнообразие, не будучи угрозой демократии, в действительности служит основным условием ее существования.
Конечно, это повлечет за собой противоречия, и ошибочно было бы ожидать, что все эти
различные понимания будут мирно сосуществовать друг с другом.
Но эта борьба будет борьбой не между «врагами», а между «соперниками», поскольку все участники признают позиции других в состязании легитимными.
Такого рода «агонистический плюрализм» немыслим в рамках рационалистической проблематики, потому что она в силу необходимости склонна уничтожать разнообразие. Витгенштейн, напротив, может помочь нам сформулировать его, а потому его вклад в демократическую мысль бесценен.

Витгенштейн и ответственность

Но если наша цель заключается в развитии нового осмысления демократии, то я бы хотела выступить с предостережением касательно необходимости выдвижения на передний план более радикального аспекта рефлексии Витгенштейна.
В действительности, в рамках более широкой системы контекстуализма возможно признание множества различных точек зрения.
В действительности, существует несколько направлений, которым могут следовать те, кто разделяют представление Витгенштейна о центральной роли практик и форм жизни.
Серьезные расхождения имеются даже среди тех, кто признают значение поздних работ Витгенштейна, и они влияют на то, в каком направлении развивается новый способ теоретического осмысления политики в соответствии с логикой Витгенштейна.
Например, я считаю, что критика Стэнли Кавелла, направленная против уподобления Витгенштейна прагматистам вроде Джона Дьюи, имеет большое значение для рассмотрения демократического проекта.
Согласно Кавеллу, когда Витгенштейн говорит: «Исчерпав свои основания, я достигну
скального грунта, и моя лопата согнется.
В таком случае я склонен сказать: “Вот так я действую”»25, он не совершает типично прагматистского поступка и не выступает за представление о языке, в соответствии с которым достоверность слов и мира основывалась бы на действии.
С точки зрения Кавелла, «это выражение не столько действия, сколько страсти, или бессилия, представленного как сила».26
Оспаривая прочтение Витгенштейна, которое предложил Крипке, — скептическое открытие, получившее скептическое же решение, Кавелл утверждает, что здесь упускается из виду то обстоятельство, что, согласно Витгенштейну, «скептицизм не истинен и не ложен, но представляет собой извечную человеческую опасность для человека; что это отсутствие победителя помогает артикулировать тот факт, что в демократии, достаточно хорошо выражающей справедливость, спор о том, насколько она справедлива, должен одновременно иметь и не иметь победителя, что так происходит не потому, что согласие может или непременно должно быть достигнуто, но потому, что разногласие и особая точка зрения должны иметь возможность быть удовлетворенными, достигаться и выражаться особым образом».27
Это имеет далеко идущие последствия для политики, поскольку тем самым исключается определенного рода высокомерное понимание либеральной демократии, критиковавшееся, к примеру, многими прагматистами, вроде Ричарда Рорти.
В радикальном прочтении Витгенштейна необходимо отметить (чего не делает Кавелл в своей критике Ролза28), что обсуждение к завершению всегда поводит личный выбор, решение, которое совершенно невозможно представить в виде простого приложения процедур и оправдать как единственное действие, которое мы могли предпринять в данных обстоятельствах.
Обращаясь к прозрениям Витгенштейна, Кавелл отмечает, что взгляд Ролза на справедливость упускает чрезвычайно важный аспект того, что происходит, когда мы оцениваем заявления, сделанные нами во имя справедливости в ситуациях, когда проблематична сама степень соответствия общества его идеалу.
Он оспаривает утверждение Ролза о том, что «те, кто выражают недовольство, должны быть готовы показать, почему некие институты не справедливы или каким образом они причинили им вред».29

С точки зрения Ролза, если они не могут сделать этого, мы можем считать, что наше поведение не заслуживает упреков, и прекратим обсуждение.
Но, спрашивает Кавелл, «что, если имеет место мольба о справедливости, которая выражает не чувство проигрыша в неравной, но справедливой борьбе, а что то неучтен
ное изначально».30

Приводя в качестве примера ситуацию Норы из пьесы Ибсена «Кукольный дом», он показывает, как лишение голоса при обсуждении справедливости может быть следствием самого морального консенсуса.
Он утверждает, сохраняя верность своему первоначальному витгенштейнианскому вдохновению, что мы никогда не должны снимать с себя ответственность за наши решения, ссылаясь на указания общих правил или принципов.
На мой взгляд, Кавелл справедливо отмечает, что философия Витгенштейна выражает не поиск достоверности, а поиск ответственности, и чтоон учит нас тому, что «выдвигать требование — значить утверждать, что человек должен что то сделать; и как они ответственны за все, что они делают, так они ответственны и за это».31
При таком прочтении Витгенштейна на передний план выходит множество важных точек сближения между ним и взглядами Деррида относительно неразрешимости и этической ответственности.
По Деррида, неразрешимость невозможно преодолеть или превозмочь, а противоречия долга бесконечны.
Я никогда не могу быть полностью уверен в том, что я сделал правильный выбор, поскольку решение в пользу одной альтернативы всегда принимается в ущерб другой.
С точки зрения деконструкции, «неразрешимое остается застрявшим, засевшим, по крайней мере как призрак, но призрак необходимый, во всяком решении, во всяком событии решения.
Его призрачность деконструирует изнутри всякую гарантию присутствия, всякую уверенность или всякую предполагаемую критериологию, которая могла бы гарантировать нам справедливость решения».32
Для Деррида, как и для Витгенштейна, понимание ответственности требует от нас, чтобы мы отказались от мечты о полном превосходстве и фантазии, что мы могли бы уйти от наших человеческих форм жизни.
Оба они дают нам новое осмысление демократии, которое существенно отклоняется от доминирующего рационалистического подхода.
Демократическая мысль, усвоившая их прозрения, была бы более восприимчива к многообразию голосов, охватываемых плюралистическим обществом, и к необходимости дать им возможность обрести свои формы выражения вместо того, чтобы стремиться к гармонии и согласию.
На самом деле необходимо осознать, что для того, чтобы воспрепятствовать закрытию демократического пространства, необходимо отказаться от всяческих отсылок к идее консенсуса, который — поскольку в его основе лежали бы справедливость и рациональность — невозможно было бы дестабилизировать.
Настойчивое требование Витгенштейна о необходимости признания различий позволяет очень четко увидеть, что главным препятствием на пути к такой демократической точке зрения служат ошибочные поиски консенсуса и примирения.
Прислушаемся к его совету, когда он, внимательно рассматривая наше желание полного понимания, говорит: «Оно заводит нас на гладкий лед, где отсутствует трение, стало быть, условия в каком то смысле становятся идеальными, но именно поэтому мы не в состоянии двигать
ся.
Мы хотим идти: тогда нам нужно трение. Назад, на грубую почву!»33

ШАНТАЛЬ МУФФ

Перевод с английского Артема Смирнова


14 Людвиг Витгенштейн (1994) О достоверности, 204. Опубликовано в: Людвиг Витгенштейн Фи
лософские работы. Часть I. М.: Логос.
15 Людвиг Витгенштейн (1994) О достоверности, 611 612.
16 См. в этом отношении: Chantal Mouffe (1993): The Return of the Political. London — New York: Verso.
17 James Tully (1995), 105.

18 Людвиг Витгенштейн (1994) Философские исследования I, 85.
19 Там же.
20 Людвиг Витгенштейн (1994) Философские исследования I, 201.
21 James Tully (1995), 107.
22 Людвиг Витгенштейн (1994) Философские исследования I, 66—67.

23 Существует множество версий модели «делиберативной демократии», одни из которых являются более рационалистическими, чем другие.
Но все они разделяют представление о том, что западная форма демократии превосходит все остальные и что ее институты обладают надкультурной обоснованностью из за более высокой степени рациональности.
О модифицированной хабермасовской версии этой модели см.: Seyla Benhabib (1994): «Deliberativerationality and models of democratic legitimacy». In: Constellations 1.1.
24 Людвиг Витгенштейн (1994) Философские исследования I, 207.
33 Людвиг Витгенштейн (1994) Философские исследования I, 107.

25 Людвиг Витгенштейн (1994) Философские исследования I, 217.
26 Stanley Cavell (1988): Conditions Handsome and Unhandsome. Chicago: University of Chicago Press, 21.
27 Ibid., 24.
28 Эту критику Ролза Кавеллом см. в третьей главе его работы: Stanley Cavell (1988): Conditions
Handsome and Unhandsome. Chicago: University of Chicago Press.

29 John Rawls (1971): A Theory of Justice. Cambridge/Mass.: Harvard University Press, 533.
30 Stanley Cavell (1988), XXXVIII.
31 Stanley Cavell (1979): The Claim of Reason: Wittgenstein, Skepticism, Morality, and Tragedy. Oxford:
Clarendon Press.
32 Jacques Derrida (1992): «Force of Law: The ‘Mystical Foundation of Authority’». In: Drucilla Cornell
et al. (eds): Deconstruction and the Possibility of Justice. New York: Routledge, 24.

33 Людвиг Витгенштейн (1994) Философские исследования I, 107.


Tags: Методология, Методология марксизма, Муфф
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments