Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

СОЦИОЛОГИЧЕСКИЕ И ПАТОЛОГИЧЕСКИЕ ФАКТОРЫ В ИСТОРИИ ИСКУССТВА. Часть 5.

5

III

Теперь перехожу к попыткам разъяснения творчества Гельдерлина, которые даны различными авторами.

Наиболее близким к нам истолкователем является крупный германский философ Дильтей, который, как вы знаете, понятие культуры и ее развития кладет в основу всей своей философии.
Вот что Дильтей говорит о Гельдерлине:



«В великий момент нашей литературы, в который наша поэзия вообще достигла своего высшего развития, особое значение имела Французская революция со своим идеализмом, возвеличением личности и свободы. Молодежь была захвачена перспективой более совершенного общественного строя и пошла навстречу этой задаче. Она ожидала более высоких типов человечества и хотела содействовать этому процессу. Именно в этой группе стоял Гельдерлин, настоящее воплощение более чистой, более гармонической человеческой личности. Он был родственен Шиллеру, отличаясь от него большой мягкостью. Но каким образом могло отстоять себя это движение немецкой молодежи, когда революция была осуждена на гибель, заменилась войнами и привела к европейской реакции? Наступила пора голого насилия. В немецких государствах для этого юношества не оказалось места, где они могли бы действовать с какой–нибудь свободой. Самодержавие, общественное давление знати и капитала, религиозная ограниченность победили по всей линии. Надо было подчиняться. Для многих из этих лирических гениев сделалось невозможным самое существование. Они были обречены на одиночество».39


Как видите, здесь можно было бы не упоминать о Гельдерлине. Можно говорить о некотором собирательном типе такого рода молодежи, — ведь многие вступили одновременно с Гельдерлином на этот путь. Дильтей говорит: «надо было подчиниться». Но в том–то и дело, что одни подчинились, а другие нет.

Характеризуя ближе Гельдерлина — опять–таки не как личность, а как известный поэтический тип, — Дильтей высказывает такие глубокие мысли:



«Лирический гений заключается прежде всего в чрезвычайной оригинальности поэта, вследствие которой он оказывается жертвой происходящих внутри него процессов, обладающих собственной закономерностью. Переживает он их чрезвычайно полно и чисто. Внешние же явления касаются его лишь поверхностно и не могут разрушить внутреннего закона его психической жизни. В своих произведениях он выражает эту свою телеологическую внутреннюю закономерность. Гельдерлин был таким поэтом, при этом он не считал внутренний мир свой принадлежащим себе как личности».40


А чем был в действительности этот внутренний мир? Сумасшедшими комбинациями, продуктом застывающего мозга, действительно «божественным глаголом», или, может быть, каким–то случайным капризом? Нет. То, что принимал Гельдерлин за голос богов, было голосом общественности. Общественное содержание творчества Гельдерлина определялось Французской революцией, протестом буржуазной молодежи, к которой он принадлежал И когда он говорит: «Как орел Юпитера внимает музам, так и я внемлю мелодиям внутри меня», то это — слова о восприятии тех настроений, которые хаотически, но со стихийной силой пробудились в передовых слоях германского общества и натолкнулись на сопротивление реакционной действительности. Это и было содержанием лирического вдохновения. Гельдерлин был лирической натурой, и, стало быть, эти импульсы, эти социальные влияния, которым он подвергался, приобретали характер внутреннего закономерного процесса в нем, — именно постольку он являлся наиболее подходящим голосом для современности. Раздробленная, расщепленная, больная действительность ищет себе выразителя. И она находит его в таком человеке, который может проникнуться беспредельной верой в ее положительный полюс и выразить его с полнейшей гармонией, с полнейшей глубиной. Только тогда это созерцание становится понятным. Только тогда экономическая сущность эпохи найдет свое идеологическое выражение. И такой человек, противопоставляя действительности эту внутреннюю закономерность, которую он считает божественным глаголом, своей внутренней субъективной телеологией, вместе с тем выражает свой революционный призыв. Если бы эта личность не была больной, она пошла бы на компромисс, не могла бы выразить этого противоречия, — она бы его скрыла.

Гёте (который довольно хорошо знал Гельдерлина) пишет не о нем, а о Гюнтере, — таком же молодом человеке, правда, менее даровитом:



«Он не умел себя обуздать, поэтому жизнь вырвалась у него из рук и самое творчество его расплылось».41


Что касается Гёте, то он обуздал себя, и поэтому жизнь у него не вырвалась из рук и творчество его не расплылось. Но зато оно искалечено. Вся биография Гёте (которую Гундольф старается изобразить как жизнь истинного гения, разрешившего противоречия 42) есть жертвенная жизнь оппортуниста, который убивает в себе лучшее, чтоб сохранить хоть что–нибудь. С великих высот Гёте спускается до своего примиренчества с германской современностью. А вот Гельдерлин этого не мог, органически не мог. Внутренняя закономерность заставила Гёте с какой–то фанатичностью расправиться с Вертером. Он как бы говорит: «Человек, который не может свою внутреннюю телеологию примирить с необходимостью преклониться перед действительностью, должен умереть. Я, Гёте, умер только в романе, а в жизни преклонился, — только очень изящно, очень мудро, очень богато, очень усовершенствованно». Многострадальные гении, которые не преклонились перед действительностью, стоят перед нами, как замученные, до крови замученные люди, а Гёте — как олимпиец. Но олимпийская маска не должна нас смущать. Мы должны разоблачить истинную сущность Гёте. Конечно, не весь он в этой краткой характеристике, но это очень большая часть его исторической фигуры.

Очень интересно, что другой великан того времени — Гегель, бывший близким другом Гельдерлина, специально говорит о Гельдерлине и приспособляет его к своей философии, которая тоже есть великая оппортунистическая система. Как вы знаете, Гегель отверг миросозерцание Фихте, которое было ближе к гельдерлиновскому, поскольку Фихте говорит: «Личность, как носитель духа, выше действительности, и если бы звезды упали на меня и обломками своими покрыли бы меня, все–таки мой дух носился бы над хаосом». И для того чтобы подбодрить эту затравленную личность, на которую все наступает кругом и которой ничего не остается, как умереть, он дразнит природу: «Ты каменным молотом можешь раздробить мой череп и раздавить мой мозг, но у меня есть бессмертный дух, существо которого выше твоих сил». Это придавало мужество в период наступающего отчаяния.

Как Гегель относился к этому? Он говорил: «Личность, которая заставляет себя противостоять закономерностям объективного развития, не заслуживает уважения». Но Гельдерлин — спрашивает себя Гегель — мой друг, голубоглазый Гельдерлин, тот самый великолепный человек, душа которого пропела флейтовую песню, которой я не могу забыть, который озарил мою юность, как он должен был ответить на это? И вот что пишет Гегель:



«Чем более существенны те жизненные отношения, от которых устраняет себя благородная натура, боясь запачкаться ими, потому что она не может оставаться среди них, не запятнав себя, — тем большим будет несчастье такой натуры. Это несчастье нельзя назвать ни справедливым, ни несправедливым. Оно потому становится судьбой, что здесь отношение к внешнему миру отрицается вполне произвольно, свободно».


Очень хороший пример той диалектики, к которой прибегал иногда Гегель, когда ему нужно было иметь два лица.

В русской сказке Морозко спрашивает: «Тепло ли тебе, девица, тепло ли тебе, красная?» Если она живо и подобострастно ответит: «Тепло», — то благо ей, а если скажет правду, будет протестовать, — Морозко ее убьет. И девушка, которую убивает Морозко, — дура, заслуживающая такой судьбы; в сказке это сказано прямо и недвусмысленно. А Гегель говорит: это несправедливо, но не совсем несправедливо, а может быть, даже и справедливо.



«Это несчастье потому становится судьбой, что отрицается отношение к внешнему миру вполне произвольно, свободно. Несчастье может стать столь великим, судьба может превратиться в такое отвращение к жизни, что благородная натура может оказаться изгнанной в пустоту. Но в таком случае, если человек, с одной стороны, падает под ударами судьбы, то, с другой стороны, благодаря добровольности вызова, он становится выше всякой судьбы. Можно сказать, что не он изменил жизни, а жизнь ему. Высшая свобода есть отрицательный атрибут красоты души, то есть способность ее отказаться от всего ради своего принципа».


Видите, какой необычайный оборот мысли. Такая философия развивается там, где есть огромное уважение к революционному протесту и полное неверие в возможность его победы. Гегель не осмелился сказать ни вместе с Фихте: «Протестуй — и ты победишь», ни вместе с Гёте: «Примирись! Иначе ты будешь дураком и тебя слопает действительность»; он сказал: «Пожалуй, не мирись — в таком случае физически погибнешь, морально окажешься выше судьбы; или мирись, — тогда морально окажешься ниже судьбы, но зато физически не погибнешь». Установка двойственная, явно оппортунистическая. Гегель и пошел этим оппортунистическим путем и дошел до вывода, что последняя, высшая ступень диалектического развития — прусская монархия. В конце жизни он заключил союз с попами, отказавшись от идеалов своей юности. Только потомки и критические последователи Гегеля очистили его учение от этой скверны. Но, не удержавшись сам на высоте, Гегель должен был отдать известную дань уважения Гельдерлину, который на компромисс не пошел.

На то, как подходят к Гельдерлину мистики, я только укажу вскользь. Так, например, Эрнст Михель рассуждает:



«Судьба Гельдерлина может быть представлена таким образом, что все случайности этой жизни поэта получают жуткую значительность и вся жизнь становится великим и всеобщим символом.

В этом оправдываются слова Новалиса: «Жизнь каждого крупного человека насквозь символична».43


Михель говорит, что Гельдерлин был орфическим поэтом. Но что такое «орфический поэт»? Это лирическая натура, которая считает свою внутреннюю закономерность выражением чего–то надмирового, надысторического и противопоставляет ее внешней судьбе. Судьба такого поэта, если анализ ее до конца проведен, имеет всегда символическое значение, ибо это — идеал, который расходится с действительностью. Ее значение приближается к значению мифа о Прометее, мифа о великих разбитых надеждах, то есть, в сущности, о временных поражениях революций.

Теперь позвольте перейти к психиатрам.

Должен сказать, что психиатры, писавшие о Гельдерлине, совершенно расходятся с Плехановым, который говорил, что марксизм не позволяет себе смотреть на произведения писателей как на результат капризов или как на какое–нибудь психическое заболевание, уродство и т. д., а рассматривает их как продукты общественные. На примере Гельдерлина можно показать, что материалисты–психиатры, материалисты физиологические, в огромном большинстве механистические, так далеко никогда и не заглядывали. А между тем они писали о Гельдерлине довольно много.

В 1901 или 1902 году вышла книга Клейна, которая называлась «Жизнь и любовь Гельдерлина, Ленау, Гейне».44 В ней есть статья известного психиатра Мебиуса, который пишет:



«Большинство биографов Гельдерлина хотят быть прагматическими. Они хотят доказать, что в жизни все вытекает одно из другого и что катастрофа логически вырастает из событий жизни. Такая прагматика очень хороша в драматическом произведении, но в жизни дело идет совсем иначе, — с мотивацией здесь далеко не уйдешь.

Нами правят совсем посторонние силы, а наша сознательная мысль и деятельность протекают рядом, так сказать, поверхностно».


Уже здесь мысль Мебиуса находится в полном противоречии с нашим мировоззрением: сознательная мысль, сознательная деятельность считается чем–то первородным, в то время как она является отражением социальных условий. Но с этими социальными условиями человек больше всего и прежде всего соприкасается в своем сознательном мире, в своей сознательной деятельности. Последнее же положение Мебиуса заставляет вспомнить о главном разногласии нашем с фрейдистами, которые говорят: «Идеологические искажения, самообманы происходят от того, что наше бессознательное мощнее нас». Мы же утверждаем, что интересы в конце концов определяют идеологию людей. Классовые интересы изнутри толкают, искажают мысль, создавая ту или иную идеологию. Мы знаем в то же время, что и подсознательное проникается социальным моментом, что оно не отделено непроходимой границей от сознания. Мебиусу же хочется показать, что каждое отдельное лицо как бы вырвано из социальной среды и находится в полной зависимости от части биологических, социально неучитываемых сил. При этом особенно курьезно следующее его мнение:



«В медицине материализм является наилучшим эвристическим принципом, хотя философски и теоретико–познавательно он и несостоятелен».


Классическая формула материализма буржуазного естественника! В своей области, в естествознании, он хочет и может быть материалистом, он говорит: «Материализм есть лучший эвристический метод», но отвергает его как миросозерцание, требует более широкой «философской установки», не понимая сущности материализма. У такого биолога получается, будто материализм учит, что поведение человека диктуется развитием его мозга, а развитие — это процесс, часть которого протекает еще во чреве матери и определяется наследственно. И это он считает подлинным материализмом!

Мебиус продолжает:



«В жизни, подобной гельдерлиновской, индивидуальные переживания имеют весьма ничтожное значение. Гельдерлин заболел в 1802 г. dementia praecox, то есть сделался жертвой перерождения мозга, которое привело его к идиотизму. Дело идет об эндогенной болезни, то есть такой, которая развивается из зерна, вложенного в личность при самом ее рождении.

Гельдерлин был, таким образом, болен от рождения. Все его особенности, его мечтательность, его невыдержанность, его неспособность найти себя в мире, — все это есть простые выражения предварительной стадии этой болезни. Если бы его окружали совсем другие люди и события, то результат был бы все–таки такой же; он так же колебался бы, так же обманывался бы и так же бы в тот же самый момент жизни прорвалась бы окончательно роковая болезнь».


Мебиус сравнивает Гельдерлина с похожим на него таким же несчастным, окончившим сумасшествием австрийским лириком Ленау и говорит, что самые таланты их находятся в зависимости от их болезни.

Другой знаменитый психиатр, также считающий себя материалистом, д–р Флейтен (фрейдист) пишет в ответ Виндельбанду, который старается прагматически объяснить, как вытекала из основ духа Гельдерлина, из основных черт его лирической философии, вся его трагическая судьба.45 Он пишет:



«Надо оставить всякую болтовню о том, что в Гельдерлине сказалась «болезнь века». Ничего таинственного в этой болезни нет. Мы имеем здесь дело с железной необходимостью. Болезнь развивалась с такой же точностью, как любой химический процесс, и она с такой же точностью развивалась в 1804 г., как развилась бы и в 1904 г…»46


То есть перенесите человека в какое угодно столетие, — если он болен болезнью, установленной господами психиатрами, мы будем иметь одну и ту же историю болезни.

Ланге, известный психиатр Тюбингенского университета, написал талантливую большую работу, которая называется «Гельдерлин, патография». Это, можно сказать, классический труд, действительно достойная всякого уважения работа психиатра, старающегося непредвзято подойти к материалу и изучить его детально. Поэтому Ланге гораздо более уступчив по отношению к социологической, хотя и не марксистской точке зрения, чем те светила психиатрической науки, о которых я говорил выше. Но Ланге не доходит до той точки зрения, которая могла бы быть для нас приемлема.

Ланге прежде всего устанавливает понятие психопатии. Он говорит, что психопатия не есть ни здоровье, ни болезнь. Это — промежуточное звено; психопат может всю жизнь остаться в общем более или менее здоровым человеком. Каковы же черты психопатии?



«Способность сопротивления против вредных воздействий жизни у психопатов понижена, вся жизнь психики расслаблена, изменчива; заметна повышенная утомляемость, субъект легко попадает под влияние, наклонен к фантазированию, легко заменяет истинную картину мира воображаемой. В общем, чувство действительности нарушено; отсюда часто вырастает чувство чуждости, какой–то пустоты. Психопату кажется, словно он попал на землю с какой–то чужой звезды.

С другой стороны, психопат особенно склонен к великодушию, к тому, что называется «величием чувств».

Психопат склонен к безумной влюбленности, к внезапным порывам страсти, так же точно к безотчетной ненависти.

Они любят проливать сладкие слезы, питать ничем не оправдываемые надежды, они то ликуют до небес, то смертельно унывают и т. д.».47


Ланге доказывает далее, что Гельдерлин был типичным психопатом. В сущности говоря, в этом нет ничего противоречащего социологическому подходу к этому вопросу, ибо сам же Ланге отмечает, что именно из числа этих психопатов главным образом и вербуются художники, в частности поэты и особенно лирики, — конечно, не все, но не только многие, а прямо–таки большинство.

Он не устает повторять, что психопатия отнюдь не есть легко обнаруживаемая болезнь и что психопат может в области поэзии, музыки и т. п. дать произведения чрезвычайно крупные, — может быть, даже и великие.

Если мы прибавим к этому, что Гельдерлин был, так сказать, исторически призван к тому, чтобы выразить лирически глубочайшее разочарование в действительности и противопоставить ей именно мечту и порыв в будущее, то сделается ясным, что здесь социальный ход событий не мог не найти как раз подходящего выразителя среди «психопатов».

Поэтому нас мало интересуют доказательства вроде того, что он грыз ногти, страдал головными болями, много курил, любил кофе и т. д. Ведь, с другой стороны, мы знаем от того же Ланге, что Гельдерлин, однако, никогда не был пьяницей, что он никогда серьезно не болел; несмотря на сумасшествие, ему удалось прожить чуть ли не до 70 лет.48

Мы узнаем от него, что Шеллинг и Гегель — два, во всяком случае, гениальных человека — не только высоко ставили Гельдерлина, но кое–чему у него в молодости учились.

Ланге отмечает, что Гельдерлин играл на скрипке, флейте и клавикордах. Мы же можем, со своей стороны, добавить, что он играл еще на мандолине и пел, причем делал это с очень большим искусством, а как флейтист считался тонким артистом.

Нисколько не смущает нас и то, что Гельдерлин принадлежал к акустическому, а не зрительному типу, что ему чужд был натуралистический интерес к природе и т. д.

Превосходная память, отменное усердие, большие знания в своей области (филология, история) — все это говорит за Гельдерлина как за подходящего представителя именно «болезни века», а не раба своей собственной болезни.

Этому не противоречит и то, что сам Гельдерлин говорит об изменчивости своих настроений, «часто тоскует и впадает в негодование» (еще бы!).

«Отсутствие юмора» опять–таки не является противоречием нашей точке зрения.

Теория Ланге, будто бы страсть Гельдерлина к Сюзетте Гонтар была лишена мужских черт, чисто мечтательна и платонична, не находит себе подтверждения в письмах, а тем более в «Гиперионе».

Наконец, вот характеристика «здорового» Гельдерлина, которую дает Ланге:

«Во всяком случае, Гельдерлин был человеком высокого типа. Несмотря на всякие ненормальности, эта высота настроений и характера привлекают к нему симпатии одного поколения за другим.

Он был в высшей степени привлекателен, честен, открыт, горд, свободолюбив, независим. Он остался верен себе и никогда ни в чем не продавал своих убеждений. Он не завидовал успехам других, с великим уважением относился к великим современникам. В то же время он был неспособен на лесть, на легкомыслие в жизни чувства. Он был глубоко серьезен, и если он строго относился к окружающему миру, то не менее строго относился и к себе».49


Ну, знаете, при таких чертах характера, признанных психиатрами несомненными, психопатические черты конституции Гельдерлина нисколько не мешают переполнению его социальным содержанием своего времени и его роли чрезвычайно крупного представителя «болезни века».

Ланге прямо ставит перед собою вопрос:



«Чем же объяснить в главном произведения Гельдерлина: тем ли, что он был ранним романтиком (а романтизм ведь есть явление общественное. — А. Л.), или тем, что он был болен?»


Ланге, несмотря на свою осторожность, разрешает этот вопрос сокрушительным для психиатров образом. Он прямо заявляет, что весь романтизм есть целиком психопатия.

Так как романтизм, несомненно, являл собою «болезнь» определенного века, то нужно прийти к одному из выводов: либо известный век порождает большое количество психопатов, либо он призывает на действительную службу именно этих психопатов.

Особенно же сильно бьет по своим положениям Ланге, когда говорит:



«Приходится сознаться, что крайне неблагоприятные внешние условия были так сильны, что могли сломить, пожалуй, и вполне здорового человека, обладающего гораздо большим запасом энергии, чем Гельдерлин».


Я еще раз процитирую Шиллера, который с не меньшей, чем Гегель, глубиной ставит этот вопрос:



«Хотел бы я знать, — писал он уже после катастрофы, — были ли бы все эти Шмидты, Рихтеры, Гельдерлины при всех условиях такими же субъективистами, были ли бы при всех условиях так напряжены их нервы, сказалось ли бы в них столько односторонности? Словом, лежит ли все это в чем–то субъективном или, так сказать, в дурной эстетической пище и тяжелых воздействиях со стороны? Та позиция по отношению к эмпирическому миру, в которой они жили, тот идеалистический дух, который имел на них такое тяжелое влияние, — порожден ли он изнутри или извне? Я очень склонен думать, что последнее правильнее.

Конечно, могучая и счастливая натура все может победить, но я думаю, что много превосходных талантов погибло в наше время исключительно благодаря его ненормальности».50


Даже нормальные люди, поставленные в такие тяжелые условия, становятся больными и полунормальными. Они гибнут, но при этом поют чудные песни о своей гибели и этим самым отмечают разрыв между передовыми слоями общественности и действительностью. Вот разгадка этой тайны.

Ланге, как вульгарный материалист, ставит вопрос так: может быть, здесь повлияло то, что Гельдерлин очень много голодал? Духовный голод, выражение, которое нам, марксистам, близко и обозначает понятие чисто марксистское — отсутствие питания для сознания поэта, для Ланге не представляется существенным, а вот что котлет было мало — это, по его мнению, могло определить творчество и всю жизнь поэта.

Мы отнюдь не отрицаем того обстоятельства, что здесь болезнь сыграла свою отвратительную и фатальную роль. Мы только говорим: пока болезнь не сказалась в том, что социальное содержание, продиктованное Гельдерлину действительностью, в известной степени омрачилось, приобрело непонятные формы, его творчество все еще было социально значимым. И группы, которые сочувствовали Гельдерлину, шли за ним и понимали его. Клеменс Брентано не был сумасшедшим, Беттина не была сумасшедшей, но они что–то находили даже в очень поздних произведениях Гельдерлина. Беттина, например, говорит о его переводах Софокла, что она не может оторваться от этой книги — до такой степени в ней слышатся священные ритмы, необыкновенные, потрясающие, подлинно патетические; она говорит, что впервые видит такое переложение продукта греческого гения на немецкий язык.51 Это не больной человек говорит. Но потом мы видим, как постепенно стихотворения Гельдерлина — по мере приближения его к окончательному сумасшествию — начинают терять всякий социальный смысл и даже ритмические достоинства. Да, тут социальное побеждено биологическим, и тут мы имеем уже больше не члена общества, а члена клиники, больное животное, ничем, кроме словаря, да и то полубессмысленного, с обществом не связанное.

Тут он переходит целиком в руки психиатра.

Но до тех пор, пока он является социальной величиной, творчество его может быть объяснено только социологическим анализом. Если оказывается, что социальное содержание в больной редакции приемлется и возвеличивается целыми группами лиц, то это значит, что в данном случае болезнь играет только роль усилителя, «рупора»; нельзя, стало быть, выразить данное социальное содержание на «здоровом» инструменте, надо было сыграть его на инструменте с узлами и ссадинами, который звучит настолько раздирающе, что эти тембры дают лучше почувствовать выражаемую посредством него трагедию.

Tags: Исторические хроники, Методология, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments