Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Categories:

О бедном еврее замолвите слово!


Начало текста, здесь.

Всякое положительное высказывание об Абсолюте грозит обратиться в идеализм, стать идеологией, теоретической абстракцией - тема Льва Шестова.
Идеализм, по Шестову, - это теоретическое искривление культуры, власть идей в жизни, т. е. идеология в современном понимании.
Во враждебности к идеологиям сказывается первичное содержание еврейства, а не навязанный ему культурный климат.
И если оно само создает идеологии, то для того, чтобы опровергать их.
Это - род игры, еврейский Glasperlenspiel) Эренбург в «Ложке дегтя»;



«Критицизм - не программа.
Это - состояние.



Народ, фабрикующий истины вот уже третье тысячелетие, всяческие истины - религиозные, социальные, философские, фабрикующий их миролюбиво, добросовестно, не покладая рук, истины оптом, истины сериями, этот народ отнюдь не склонен верить в спасительность своих фабрикатов.
Мир был поделен.
На долю евреев досталась жажда.
Лучшие виноделы, поставляющие человечеству романтиков, безумцев и юродивых, они сами не особенно-то ценят столь расхваливаемые ими лозы».)


Здесь обнаруживается коренной романтический характер еврейского мировоззрения.
Это не значит, конечно, что все евреи - эстеты, это значит, что романтизм был идеей, далеко выходящей за круг эстетического, был своеобразной антропологией, а всякая антропология прежде всего описывает еврея.
Мы уже видели это на примере экзистенциализма.
Сходство экзистенциализма с романтизмом во многих пунктах сомнений не вызывает.
В еврействе четко прослеживаются оба полярных элемента романтической структуры: «обладание» и «томление», статика органического прозябания (Бергсон) и экстаз бунта (Маркс).

Стремление Бубера еврейский критицизм объяснить порчей еврейства в культурной диаспоре, а не его природой, объясняется тем, что сам Бубер был идеалистом-догматиком. Он жаловался на то, что «мы вернулись на нашу землю не через те ворота».
Думается, что если б дело сионизма велось такими людьми, как Бубер, евреи не вернулись бы в Израиль вообще.

Здесь мы подходим к теме, очень остро сформулированной Артуром Кестлером.
Кестлер пытался поставить евреев перед альтернативой: или возвращение в Израиль, или ассимиляция.
Но если исходить из тезиса о всечеловечности еврейства, эта альтернатива неверна.
Сегодня сами сионисты говорят, что создание государства Израиль не решило еврейских проблем.
Да и неверно было бы думать, что абсолютная проблема еврейства - вопрос о человеке и о его путях в мире - может быть решена такими домашними средствами.
Ошибка Кестлера проистекает из его рационалистической природы, ему кажется, что человеческие проблемы вообще разрешимы, и рационализм очередной раз оборачивается утопией.

Еврей в диаспоре - загадка и тайна человечества.
Если угодно, в истории есть только одна тайна, и эта тайна - еврей.

Еврейство нельзя сводить к «национальному вопросу» или к антисемитизму.
Бубер приводит слова Марица Геймана: «То, что еврей, занесенный на необитаемый и никем не посещаемый остров, представляет себе как „еврейский вопрос", - только это и есть еврейский вопрос».
Не ясно ли, что еврей на необитаемом острове размышляет о «заброшенности»?
Но это и есть вопрос человеческого бытия по преимуществу.

То, что у других народов заслонено и замаскировано социоморфными образованиями культуры, государственности, церковности, у евреев звучит чистой нотой.
Интересные слова о евреях сказал Ибсен в письме к Брандесу от 17 февраля 1871 г.:

Взять, с другой стороны, иудейский народ, аристократов человечества.
Благодаря чему он сохранил свою индивидуальность, свою поэзию, вопреки всякому насилию?
Благодаря тому, что ему не приходилось возиться с государственностью. Оставайся он в Палестине, он давно бы погиб под тяжестью своего государственного строя, как и все другие народы.


Аристократизм евреев, о котором говорит Ибсен, - их историческая и социальная неприкрепленность, свобода, «человеческое в человеке».
Такая жизнь, несомненно, рискованна.
Предлагая евреям диаспоры ассимилироваться, Кестлер хочет соблазнить их мыслью о гарантированном существовании, свести на нет элемент специфического еврейского риска.
Евреи на это не пойдут.
Да ведь и не существует гарантированного существования вообще, а еврейский риск - это риск быть человеком.

Откуда же этот масштаб абсолютного, этот аристократизм, эти дары?

Ответ один: от Бога.
В еврействе мы сталкиваемся с явлением Божественного произвола.
Это основная тема философии Шестова.
Бог не выбирает благо, потому что оно благо, но благо то, что выбирает Бог.
Об этом же много размышлял Томас Манн, в его формулировке это тема заслуги и дара.
Дар - это то, что задаром, то, в чем нет заслуги, аристократизм - это дар.
Таково еврейство.
Нужно понять, что оно совсем не лучше других, и не за это избрано.
Оно просто избрано.
Если бы Бог избрал курдов, то имелся бы курд Эйнштейн и курд Фрейд.
В дарах еврейства нет ничего объективно значимого.
Чудо потому и чудо, что выходит за рамки закономерности и нормы, чудо есть произвол.

С Божественным произволом мы встречаемся и на уровне личностей.
Любая гениальность не закономерна, а произвольна.

Такова не перестающая волновать тема Mоцарта и Сальери.
С точки зрения разума, Сальери «лучше» Моцарта, но Бог избрал Моцарта, гуляку праздного. Когда пушкинский Сальери догадывается о том, что «правды нет и выше», он ставит тему философии Шестова: Бог - это не правда и не добро.
Бог это Бог.
При таких заданиях и дарах ассимиляция становится прямым нарушением воли Бога. Степень ассимилированности еврея - степень его бездарности.
Бездарность здесь следует понимать как богооставленность.
Если ассимилированный еврей сохраняет свой гений, он становится русским, польским, французским гением.
У нас, скажем, это Борис Пастернак, человек, в котором кроме «крови» не было ничего еврейского.

Главная среда еврейской ассимиляции - не Россия и не Америка, это - культура.
Культура искажает изначальный лик еврея.
Культура - «срединное царство», по Бердяеву, а значит, царство посредственностей.
Гений всегда сверхкультурен.
Отказываясь от гения, еврей становится посредственностью, посредником, торговцем.
Это не обязательно мануфактура или москатель, но любая «культурная деятельность». Самый сомнительный комплимент для еврейства - назвать его нацией культурной, нацией культуры: культура есть падение еврея.
Поскольку евреи создают культуру, поскольку они отказываются от себя, сфера еврейства - не культура, а гений.
Несомненно, евреи чувствуют это.
Можно заметить игровое, ироническое отношение евреев к их собственной культурной деятельности.

Когда еврей со всей серьезностью углубляется в культурную работу, отождествляет себя с ней, он перестает быть евреем.
Я не могу заметить ничего еврейского в Б. М. Эйхенбауме.
Но я чувствую еврейское в Викторе Шкловском, хотя он не чистый еврей, потому что в нем заметен гений, и еще потому, что ему мало теории прозы, ему нужно еще гадить в броневики гетмана Скоропадского.
Итак, стремление сохранить национальное лицо создает у евреев игровое отношение к культуре, то, что тот же Шкловский назвал имитаторством.
За культурной деятельностью еврейства ощущается некая дыра, метафизический ноль, ничто.
В культуре еврейство, как Павел Иванович Чичиков, торгует мертвыми душами.
По Мережковскому, Чичиков - абсолютная посредственность, это он называет чертом. Посредственность одного корня с посредником, медиатором.
Mass media - сфера еврейства в культуре.
Но гоголевский черт чрезвычайно обаятелен, это главное социальное свойство Чичикова. Блок говорил, что Гоголь влюблен в Чичикова.

Здесь мы обнаруживаем истину дворницко-лакейского понимания культуры: «культура» - это манеры, умение высморкаться.
Действительно, что еще можно сказать о культуре?
Павел Иванович сморкался чрезвычайно солидно.
Высшая реализация типа Чичикова - библейский Иосиф, один из архетипов еврейства. Иосиф - носитель самой идеи успеха, потому что он пустой малый, наделенный обаянием и элементарной толковостью.
Ничего другого для успеха и не надо.
Впрочем, нужен еще Египет.
Такой Египет у нынешнего еврейства - Америка, «Голливуд».
Томас Манн находил в Иосифе что-то духовно значительное, потому что у него были для этого свои индивидуальные основания, он более, чем кто-либо, нуждался в посредничестве, потому что он не мог ни выйти к миру, ни остаться с собой.
Не прославить светлый разум человечества в эпоху фашистского мрака хотел Томас Манн своим «Иосифом», а компенсировать свои комплексы.
Эта установка была у него с самого начала, еще в «Тонио Крёгере» он говорил, что человек, носящий в душе хаос, должен быть корректно одет.
В «Докторе Фаустусе» он написал Саула Фительберга.
Это не вульгарный импрессарио, а по крайней мере Георг Брандес.
Кажется, сам Т. Манн сравнивал его с Гермесом.
Гермес, Меркурий - это одновременно посланец богов и бог торговли, т. е. идея посредничества в чистом виде.
Плохо было бы дело у евреев, если бы не было у них никого, кроме Брандеса.
Но у них есть Лев Шестов, вырвавший из рук юркого перепродавца и Шекспира, и Ницше. Даже самого Иосифа перетолковал еврей Фрейд: у него это сверх-я Наполеона, отсюда и египетская экспедиция.
У самого Фрейда сверх - я был не Иосиф, а полководец-семит-Ганнибал, и не в Египет его тянуло, а в Рим.


Высокий еврейский тип - это не Иосиф, а Иов.
«Скрытая болезнь, темный рок лишенного корней еврейского народа, - пишет Бубер, - заключается в том, что его абсолютная и его относительная жизнь раскололись».
Но Иова с Иосифом и невозможно примирить, в их расколе нет ничего специфически еврейского, или, вернее, это еврейская проблема именно потому, что она общечеловеческая проблема: раскол культуры и гения.
В христианской традиции эта тема называется Марфа и Мария.
Жизнь в культуре отнюдь не означает прогресс в еврейской судьбе.
Точнее, это как раз и будет «прогресс», но не еврейский, а всемирно- исторический. Повышенная самооценка Иосифа - то, что в быту справедливо называется еврейским самохвальством, - это самосознание культурного человечества, идеология прогресса, гуманизм как миф о человеческой автономии и мощи.
Это - «всемирная выставка в Монреале».
Даже в бытовых своих характеристиках еврейство представительно.

Ибо все происходящее с евреями происходит с миром.
Взять тот же прогресс: этих азиатов (Бубер решительно настаивает на азиатской природе еврейства) он хочет сделать европейцами или американцами.
Но ведь прогресс и всех хочет европеизировать или американизировать, европеизация и американизация и есть прогресс.
И евреи отвечают на это уходом из Европы, возвращением в Азию, восстановлением государства Израиль.
Таков сверхгосударственный и сверхсионистский смысл этой реставрации: «прогрессу» противопоставлен «регресс», возвращение к истокам.

Идея сионизма родилась, когда Теодор Герцль понял, что либеральный прогресс ничего не дает еврейству.
Не значит ли это, что он ничего не дает никому, что сама идея прогресса ложна?
Вот этот сверхъеврейский смысл еврейских путей нужно понять.
Холокост - это не просто жертвы войны или национальной вражды, но знак обращенности человечества к самоуничтожению, следующим шагом должна была стать, и стала, атомная бомба.
Такой же смысл должен быть усмотрен и в участии евреев в коммунистической революции, такова короткая, но необыкновенно значимая история их возвышения в коммунистической России.
Я решусь сказать, что главным в этой истории было не то, что евреи уничтожали русских, но то, что евреи зачастую сидели по обе стороны чекистского следовательского стола.
Это был апофеоз ассимиляции!
Но одновременно это было самоубийство - и не еврейства, а человечества.
Убийства и войны, в том числе гражданские, существовали всегда, но никогда евреи не убивали евреев.
Когда это случилось, это означало, что человечества от практики войн перешло к практике самоуничтожения.
Такова символика еврейских судеб.

Такой же символический смысл имеет отношение еврейства к христианству.
Оно не приняло христианства потому же, почему его не принял мир в целом.
Существуют, видимо, непреодолимые различия того, что назвали культурно-историческими типами.
Христианство связано с одним, максимум с двумя из них.
Еврейство же не связано ни с одним, ему нет нужды выбирать ничего, кроме себя самого. Христос для Бубера - «один еврей».
Еврейству глубоко чужда идея окончательного воплощения Божественной истины, говорит Бубер.
Может быть, такая идея чужда самому Богу.


Многообразие культур указывает на проблему не только историческую, но и религиозную, это проблема бесконечности Божественных ликов.
Такая мысль есть у Шестова.
В термине «иудео-христианская культура» первый член сомнителен, еврейству незачем отождествлять себя с какой бы то ни было локальной культурой.
Может быть завтра христианская цивилизация падет, тогда еврейству, которое неуничтожимо, придется уживаться с другими культурами или с другим варварством.
Здесь груз культурного прошлого будет не помогать, а мешать.
Таков смысл гершензоновской культуроборческой партии в «Переписке из двух углов», должно быть неясный и ему самому: здесь действовал инстинкт, а не «культура».

Бесконечно важно, однако, не только то, что еврейство не приняло христианства, но и то, что оно родилось в среде еврейства.
Нельзя буквально понимать мысль Ницше о христианстве как орудии еврейского выживания.
Нельзя, наконец, само выживание полагать последней целью человечества, в жизни помимо самой жизни существует если и не «смысл», то тайна, не раскрываемая в жизни. Прославление витальной силы у Ницше тоже было симуляцией и имитацией, это был его вариант чаепития на канате, его индивидуальный миф.
Ницше по себе знал, что жизнь может быть не менее холодным чудовищем, чем государство.

Аmor fati было позой - чтобы не закричать.
Кьеркегор пошел в этом дальше Ницше, он отказывается от позы, он кричит, как библейский Иов.

Но проблема Иова, по Шестову, это проблема не морального удовлетворения, а реального восполнения.
Иову во плоти были возвращены жена, дети и скот.
Бог сделал однажды бывшее небывшим.
Это проблема еврейского хилиазма, реального царства Бога.
Создав понятия совести, вины, греха, евреи не идентифицировались с ними, не подчинились им.
Евреям Шекспир ближе, чем Достоевский.
Шестов говорит, что герои Шекспира выше героев Достоевского, Макбет выше Раскольникова, потому что шекспировских героев могут раздавить обстоятельства, но они не подчинятся им как «норме».

О психологическом механизме образования норм писал Ницше: «Что такое иудейская, что такое христианская мораль?
Случай, лишенный своей невинности, несчастье, загрязненное понятием „греха" благоденствие как опасность, как искушение; физиологическое недомогание, отравленное червем совести...»
«Мораль господ» у Ницше - это преодоление нормативной морали.
Но «господство» здесь нельзя понимать как социологический термин, Ницше под видом морали господ описывает романтическую структуру духа, гениальное сознание.
В гениальном творчестве мы всякий раз встречаемся с этой проблемой - у Толстого, когда он художник, а не моралист.
Шестов находит впечатляющие образчики „самого настоящего «ницшеанства».
Таков же весь поздний Ибсен.
Но пример еврейства показывает, что гениальное сознание может быть не только эстетическим феноменом, но и реальным жизненным опытом.
Бубер, описывая хасидизм, выделяет тему «греховности самоистязания»: греховно само понятие греха.

Горский цадик оказывается предшественником Ницше, он говорит, как Заратустра: «Согрешил я или не согрешил, что от этого Небесам?
Чем терять время, предаваясь размышлениям о грехе, лучше мне нанизывать жемчужины к вящей славе Небес...
Человеку, который не думает о себе, даны все ключи».
Провинциальные лапсердачники еще в восемнадцатом столетии создали мораль господ - преодолели нормативность, законничество в морали.
Этическая философия нашего времени только об этом и думает.
Эренбург увлекся хасидизмом и написал «Лазика Ройтшванеца» не в последнюю очередь потому что, прочитавши Бубера, увидел поразительную близость учения Баал-Шема к пленившему его в молодости Ницше.
И сам Эренбург интересен тем, что, не удавшись как художник, он удался «вообще», то есть удался как еврей.

Есть высокое понятие «катарсис».
У древних греков оно, однако, означало не «очищение страстей», а очищение желудка.

Об этом поведал читателям А. Ф. Лосев, вычитавший это из тех же источников, откуда черпал Ницше.
Вот так и надо понимать евреев: это не мораль мира, а его физиология, не дух, а плоть, не смысл, а жизнь.
Ведь не только плоть имеет способность дурно пахнуть, Сартр писал и о «зловонном рассоле Духа».

Цель этой статьи была - не очистить евреев от «подозрений», они «подозрительны», ибо проблематичны, но сделать антисемитскую брань пробой высокого качества.

Борис Парамонов



Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments