Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Censura и Федор Гиренок: о философии - с интеллигенцией и без...

[В беседе, состоявшейся 13 января 2005 г., приняли участие: Федор Гиренок (Ф.Г.), Дмитрий Кралечкин (Д.К.) и Вячеслав Дмитриев (В.Д.).
Реплики участников Censura выделены курсивом]

Д.К. По той реакции, которую Вы, Федор Иванович, дали на текст «© CONSCIOUSNESS Inc. », понятно, что Вы применили свой достаточно стандартный прием для рассмотрения подобного рода текстов, то есть Вы опрокинули на этот текст свои, уже готовые, содержания, получив на выходе определенный результат. И это понятный, шаблонный путь. Но я хотел бы построить свои вопросы на той посылке, которая бы позволила Вам смотреть на все, что Вы делали раньше, то есть, в том числе, на совокупность текстов, начиная с «Метафизики пата», как на «философию интеллигенции». Как на другой проект «Философии интеллигенции». Ведь каждый раз, когда Вы говорите о философии, неизбежно возникает ее двойник. Поэтому для начала мы попытаемся получить от Вас ответ на ряд заготовленных вопросов, а затем попытаемся выйти на вопросы, касающихся разведения позиций понимания и интеллигенции, которое было Вами осуществлено.

Например, как Вы отнеслись бы к ситуации, когда некий социолог спросил бы Вас: «Федор Иванович, Вы – интеллигент?» (варианты ответа: Да, Нет, Не имеет значения)?

Ф.Г. Я отвечу ему, что я к интеллигенции не имею никакого отношения.

Д.К., В.Д.: Хороший ответ.

Ф.Г. Потому что для меня интеллигенция – это какое-то образование, которое существовало в прошлом мире, то есть в мире, который уже не существует и существовать не будет. Это первое. Второе. Что делает интеллигент? Интеллигент – это человек, который всегда точно знает, что он делает. Это человек, который придумывает и делает своей специальностью придумывать схемы, упрощающие мир, скажу так. И в этом смысле он обязательно связан с идеологией. Это ходячая идеология. Все мои книжки, начиная с «Метафизики пата», – это то, что разрушает эти схемы. Их смысл состоит в том, что меня не устраивает, например, некое традиционное – линейное или понятийное – мышление, которое предполагает готовые значения, смыслы и так далее. А как только ты стараешься соскользнуть с такого пути, ты, фактически, прекращаешь существование в качестве интеллигента. То есть для меня интеллигенты – это люди того мира, центром которого является книга. Я уже давно не живу в этом мире. Я уже давно не живу в мире, центром которого является книга, я не книжный человек. И хотя я что-то читаю, это не имеет никакого значения, как и то, что я могу их много писать. Скорее, я делаю работу, которая связана с какой-то странной процедурой, странность которой состоит в том, что мне нужно перечитывать что-то, потому что то, что было вычитано и уже стало какой-то культурной формой, языковыми формулами и т.д., меня не устраивает. Я должен перечитывать, чтобы разрушить эти формы, дабы освободить место для другого. Это другое я называю, допустим, в терминах «антиязыка», то есть освободить место нужно для дословного письма, для немой речи. Вот что меня интересует. Эту работу интеллигенция в принципе не может проделать, ее проделывает философия. Я делаю эту работу. Поскольку я делаю такую работу, я к интеллигенции никакого отношения не могу иметь в принципе.

Д.К. Это понятно. Тогда следующий вопрос. Эта традиция хорошо известна, традиция лобового оппонирования…

Ф.Г. Я даже не оппонирую… Для меня этот вопрос решен. Я просто ставлю какую-то границу и все.

Д.К. То есть, с одной стороны, мы все время имеем фигуру «Мы не имеем с этим делом ничего общего». С другой стороны, я выписал одну фразу из Вашего интервью, которая была своеобразным резюме «Картографии русского ума»: «Вся моя работа – это попытка прорваться к народу, минуя интеллигенцию». То есть фактически Вы повторяете фигуру «прорывания» к народу, причем сама эта формула, даже если она не была изобретена интеллигенцией, была ею очень успешно присвоена. Так, очень сложно было бы различать проявления народничества и интеллигенции. Получается, что Вы пытаетесь быть неким странным постинтеллигентом или интеллигентом без интеллигенции или же интеллигентом без ума. В то же время Вы замечаете, что сама эта попытка прорваться не была успешной. Вопрос в том, что же делают остальные Ваши работы, которые состоялись уже после этой неудачи.

Ф.Г. Я скажу следующее. У меня была иллюзия, я думал (и это был целый проект у меня), что нужно делать тексты, которые адресованы не сознанию интеллигента, а сознанию народа, то есть каким-то другим слоям, то есть людям, которые не занимаются профессионально чтением и т.п. То есть я думал, что я буду делать тексты, которые будут понятны и, таким образом, я выполнял бы определенную просветительскую работу, я делаю вещь, которая представляет философию, я делаю вещь полезную и важную для философии, но минуя сознание интеллигенции.

Д.К. Да, но ведь это еще одна функция интеллигенции. То есть это «философия народа» – философия просвещения народа и просвещения философии народом.

Ф.Г. Что касается народа. Я думаю, в России дело сложилось так, что философия здесь никому не нужна. Она была никому не нужна и таковой остается. Это просто занятие, культивируемое среди небольшой кучки людей, которые имеют какой-то отношение к европейской культуре. И тогда я сказал, что буду обращаться к народу, что буду делать тексты занимательные, которые могут восприниматься обыкновенным сознанием, то есть тем, которое не участвует в профессиональной гуманитарной работе. И первая реализация началась с «Метафизики пата». Мне казалось, что там есть перебор очень важных тем философских – и в то же время свободных, легких, занимательных. Я специально обращался к языку, к каким-то сказочным фразам, полагая, что вместе с ними проедет, в таких фразах и интонациях будет растворено все то, что мне хотелось, чтобы было растворено. И вот этот проект был неудачен.

Д.К. И в чем же причина?

Ф.Г. А причина в том, что эта вещь оказалась страшно…

Д.К. … далека (?)

Ф.Г. … От народа (смех) – и это во-первых. А во-вторых, эта вещь непонятна сознанию интеллигенции, что меня радует. Меня не радует, что она непонятна обыденному сознанию, хотя, когда я читаю сам текст, он принимается. Возможно, я думаю, только за счет голосовых вещей. Вот почему голос очень важен.

Д.К. Но ведь проблема в том, что Ваш голос ограничен стенами университетской аудитории, то есть того места, где народа не бывает.

Ф.Г. Нет, я читал тексты в совершенно случайных аудиториях, с совершенно случайными людьми. Например, в бухгалтериях.

В.Д. Когда я в больнице читал механику с завода АЗЛК Ваш текст, он воспринял. Правда, другой вопрос – что он там воспринял. Он действительно сказал, что это интересно. Но это редкий случай.

Ф.Г. Да, я понял. И эта книга потому провалилась, что она оказалась непонятной для сознания интеллигента. Почему непонятной? Дело в том, что у меня сформировалась такая манера: очень маленький, сжатый текст по своему существу обладает избыточной смысловой плотностью. То есть вопреки своей видимой легкости, вопреки своей как будто необязательной игре словами, эти тексты, и это делалось сознательно, в них чрезвычайно велика смысловая плотность. Так вот, оказалась, что эти смысловые шарики пробивают сознание интеллигента, пролетают сквозь него, то есть оно оказалось чрезвычайно неподготовленным.

Д.К. То есть это философия расстрела интеллигенции?

Ф.Г. Получилось так.

Д.К. То есть получилось так, что Вы пытались пробить интеллигентов насквозь, чтобы эти шары или снаряды попали в народ…

Ф.Г. Совершенно верно.

Д.К. Но почему-то оказалось, что на месте народа никого нет. То есть вопрос в том, что имелось в виду под этим народом? Вы же понимаете, что Вы не можете обращаться к натуральному народу, который уже не существует, который существует, например, в виде масс.

Ф.Г. Для меня важны просто люди, которые не занимаются профессионально какой-то гуманитарной деятельностью. То есть это ни филологи, ни философы. Это люди, которые профессионально состоялись, которые являются носителями рабочей силы в каких-то разных областях. И меня интересовало их сознание. То есть я говорил: люди, посмотрите, разве вам это не интересно…

В.Д. То есть Вас интересовали те люди, которые с точки зрения философии часто считаются идиотами?

Ф.Г. Нет, я так не говорю. Я хотел обратиться к ним, называя все это народом.

Д.К. Тогда в чем цель такого обращения? И если Вы считаете, что попытка обращения была неудачной, какие выводы в своей практике Вы в дальнейшем сделали?

Ф.Г. Дело в том, что я полагал, что если эти тексты будут понятны народу, это будет означать следующие вещи. Это будет означать, что существует то, что я потом назову немой речью. Или дословным письмом. Или возможностью незнакового общения. То есть меня интересовал предел знакового сознания. Я обращаюсь к народу, к этому сознанию, и мне хотелось вступить в сферу уже понимания и уже сознания. То есть сознания, представленного, во-первых, немой речью и, во-вторых, остатками былого дословного письма. Остатки дословного письма – это то, что сейчас незаконно относится к невербальной коммуникации или называется невербальной семиотикой, что, на мой взгляд, является одним из чудовищных заблуждений современной науки и современной культуры. Вот, и была сделана такая проба, и оказалось, что у меня здесь не все в порядке. Выводы я сделал следующие. Во-первых, относительно сознания интеллигенции я сделал тот вывод, что сознание интеллигенции не приспособлено к подобной плотности текста, то есть интеллигенция умерла.

Д.К. Но, по Вашей модели, она и не должна была быть приспособленной к этим текстам, скорее, на ней должна была быть испытана их убойная сила.

Ф.Г. Фактически, получается, что мои тексты – это бросаемые шары, разрушающие сознание интеллигенции. Она их не выдерживает. Это интеллектуальный расстрел интеллигенции. Поэтому, когда вы спрашиваете, почему я не известен…

Д.К. Нет, я еще ничего об этом не говорил…

Ф.Г. Как я могу быть известен, если я выполняю эту расстрельную функцию…

Д.К. Да, это хорошая тема. Кстати, Вы знаете, что в течение двух лет уже идет так называемый проект «Интелрос», в котором составляется топ-100 социогуманитарных мыслителей России. То есть тех, кто не просто занят в частнонаучных областях, ученых, а тех, кто занимаются, в том числе, и «осмыслением» происходящего сейчас. В этот топ-100 входят люди вроде Подороги, Генисаретского или даже Пятигорского, но вот Вас там почему-то нет. Вы уверены, что эти Ваши ядра оказались настолько действенными, что они просто пролетели насквозь, не попав никуда?

Ф.Г. Да, совершенно верно. Получается, что это как некое нейтрино. Нейтрино, проникающее сквозь этот слой так называемой интеллигенции. То есть, по существу, ее для меня не существует. Меня теперь это не интересует. Поскольку я понял, что все, что я делаю, все мои тексты – это дело философии, а не интеллигенции. А интеллигенция – она любит культуру. Она любит вещи, на мой взгляд, банальные, устоявшиеся, стандарты и стереотипы и т.д.

Д.К. Это все, конечно, понятно.

Ф.Г. Такова причина, которая заставила меня работать дальше. Что я делаю дальше. Как только я понял, что это мое обращение к народу, то есть стремление готовить тексты, предназначенные для любого, для среднего нормального сознания, не выполнилось, то есть все мое обращение к игре, к интонации, к фольклору, все мои интонации – все это воспринимается не всеми своими слоями, какими-то кодами воспринимается, но очень многое пропадает, рассеивается. И тогда я решил народ оставить в покое, и самые последние публикации обращены не к народу, и даже уже не к интеллигенции, а к той, видимой существующей, маленькой группе людей, которые могут быть названы философами. А их практически очень мало. Их настолько мало, что я могу пересчитать их по пальцам.

Д.К. То есть это «топ-10 от Гиренка».

Ф.Г. Да, так. И поэтому мои тексты – это испытание на понимание. Это проверка на понимание/непонимание. В зависимости от такой проверки определяется отношение человека к философии – то есть имеет он к ней отношение или нет, и только. Я полагаю, что любой, кто занимается философией, кто имеет какое-то отношение к философии, не может не понимать. И темы, которыми я занимаюсь последние год-два, темы связанные, например, со смертью книги, то есть со смертью интеллигенции…

Д.К. Тоже весьма интеллигентская тема… Особенно смерть книги.

Ф.Г. А это фактически означает, что это дело философии, потому что надо учиться читать, или нужно переучиваться всем, всему миру, читать, или учиться читать заново, или слушать заново.

Д.К. Но ведь можно предположить, что практика чтения нерелевантна пониманию как таковому, поэтому какой прок в том, чтобы переучиваться читать?

Ф.Г. Да, ведь мы имеем дело уже не с текстами, мы вступили, как я говорю, в мир клиповых сознаний.

Д.К. Честно говоря, фразы в стиле «мы вступили в мир», меня несколько пугают.

Ф.Г. Но это просто мир, в котором книга не центр.

Д.К. Но это не значит, что это какой-то другой мир. Обычно за утверждением о мире следует что-то еще. И Вы, вероятно, собирались сказать нечто большее.

Ф.Г. Дело в том, что после вступления в такой мир идут определенные темы, если касаться философии. Такие темы – письма, дословного, дословного письма. И эти темы понимаются везде, где они понимаются – неважно, во Франции или в России. Тема немой речи. Но эта тема вообще мало где понимается, например, во Франции она, по-моему, вообще мало понимается.

Д.К. А Вы уверены, что это «тема»?

Ф.Г. Когда ты приходишь к мысли, что речь умирает, ты понимаешь, что умирают все эти принятые деления, членения. Например, «внутренняя речь», «внешняя речь». А на этих делениях основана целая культура – философская и психологическая. А когда речь умирает, за ней проступает другое. И это другое я называю немой речью. И может существовать несколько версий ее. Моя версия очень простая.

В.Д. Федор Иванович, все знают про Вашу простоту. Она приблизительно походит на то самое нейтрино.

Д.К. Да, разговор несколько ушел на обсуждение Ваших содержаний. Но давайте все же вкратце рассмотрим такие вопросы. Чтобы завершить эту линию, каково же краткое определение немой речи?

Ф.Г. Краткое определение? А откуда Вы хотите, чтобы я пошел, я могу идти откуда угодно и как угодно. От кого хотите, от того и пойду. Я могу сказать так. Эта немая речь стоит в оппозиции к фонетической и синтагматической речи, к речи, которая состоит в некоторой последовательности, линейности. Немая речь – и первое, что приходит в голову – это «образы». Но образы не в смысле образов психологии. А образы – это то, что в принципе не раскладывается в последовательность. То есть ни один образ не представим даже в бесконечности речевых высказываний. Ни одна бесконечная высказываемость никогда не может исчерпать образа. Следовательно, избыточность образа по отношению к синтагматической речи я буду называть немой речью, поскольку она будет действовать, работать, фиксировать…

В.Д. А как с этим соотносится практика использования моря оксюморонов, например, таких как «немая речь», «нулевая коммуникация»?

Ф.Г. А я сейчас объясню. Тут есть еще одна вещь, так называемая тема абсурда.

В.Д. Дело в том, что такая тактика оксюморонов используется не только Вами. Например, тот же Лимонов с его «национал-большевизмом».

Ф.Г. Ну причем тут Лимонов? Для оксюморонов не нужно никакого Лимонова, просто Лимонов тоже не самый глупый человек в этом мире. Если, например, ты читаешь Деррида и открываешь «Структуру, знак, игру» – там же одни оксюмороны.

Д.К. Да нет проблем.

Ф.Г. И так любой текст. Если ты имеешь отношение к философии, ты непременно становишься машиной по производству оксюморонов. И более того. Технически, если я не встречаю оксюморонов, я могу сказать – этот текст какой угодно и интересен он может быть для кого угодно, только к философии он не имеет никакого отношения.

В.Д. Для меня это просто новость – этот культ оксюморонов.

Д.К. Маленькое замечание. Непонятно другое. Все эти разговоры про отмену дискурсивных разверток ведутся довольно давно. Не сближаетесь ли Вы таким образом с теми, кто заявляют, что мыслить нужно пистолетами, хэппенингами и т.д.? Тем не менее, Вы все равно пишите довольно развернутые тексты, вполне выстроенные. Тексты, которые вполне укладываются даже в традиционные риторические каноны.

Ф.Г. Дело в том, что если посмотреть, как выполнена, например, «Метафизика пата», увидишь, что эта дискурсивность видимая.

Д.К. А Вы уверены, что это так маловажно? Что видимость так маловажна?

Ф.Г. Я не уверен, что так маловажна. Но у меня было все-таки подозрение и надежда, что я делаю маленькие, компактные и самозамкнутые тексты, то есть эти самозамкнутые тексты существуют как монады.

Д.К. Понятно. Это, в общем-то, можно было бы назвать работой в условиях некоего поэтического императива. То есть это, скажем, то, что было внесено в философию теми же романтиками. Теория того, что есть самосуществующие, автономные монады смыслов, которые потом бесконечно эксплицируются, никогда не эксплицируясь до конца.

Ф.Г. Дело еще и в том, что между ними существует странное перемигивание, которое не оформлено дискурсивно. И поэтому, когда я читаю, у меня или у читателя, в сознании, которое обращено к этому тексту, – в нем непременно будет воспроизводиться структура, состояние или элементы, которые он, читатель, будет узнавать, переходя от монады к монаде. Они независимы, но он будет их узнавать. То есть фактически слов нет, я не использую синтагматическую речь, но, тем не менее, я вызываю некоторые состояния сознания – как духи – или некоторые мыслительные структуры, которые читатель уже может вербально оформить, причем он не может просто как попугай повторить какие-то вербальные формы, он на деле воспроизведет их сам. Но я этими монадными, самодостаточными текстами создаю ту ситуацию, в которой кто-то будет приведен в то состояние, в котором появятся эти структуры. Можно взять символический ряд или какой-то другой.

Д.К. То есть ситуацию можно представить следующим образом. Разобравшись с почти лобовым столкновением философии и интеллигенции, Вы решили, что, раз фигура народа все равно не появляется на простреле интеллигенции, нужно работать в рамках некоего поэтического императива, надеясь, что такая работа вызовет некоторые состояния. Тогда сразу возникает масса вопросов. Например, если вернуться немного назад, почему Вы считали, что апелляция к народу совпадает с апелляцией к немой речи, почему, например, натуральный народ, который не занят «гуманитарным производством», не занят ни семантическим, ни синтагматическим производством? И второй вопрос – чем такая странная продажа состояний отличается от любой другой продажи? Или «вызывания»? Например, нельзя ли говорить тогда о философии для развлечения или о такой вещи, как infotainment – информации, совмещенной с развлечением и вызыванием разных состояний?

Ф.Г. Я понял.

Д.К. И еще – какие состояния Вам нужны?

Ф.Г. Это один вопрос. Сначала я немного расширю само это поле.

Д.К. Меня ведь с самого начала интересовала эта практика работы с искомым народом, которого нигде не видно.

Читать дальше: Продолжение. Censura и Федор Гиренок: о философии - с интеллигенцией и без...

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments