Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Продолжение. Censura и Федор Гиренок: о философии - с интеллигенцией и без...

Ф.Г. Позвольте вернуться немного назад. Видимо все, что я сказал о немой речи, о дословном письме и антиязыке, осталось за пределами понимания. Например, когда кто-то приезжает к папуасам, вроде какого-нибудь Пржевальского, не зная их языка, и не зная вообще ничего, видимо все-таки есть какой-то минимум, который позволяет построить коммуникацию или создать ситуацию понимания с людьми, с которыми нет ни вербальной связи, ни культурной связи, ни невербальной связи. И тем не менее, возможны акты понимания. И я скажу, что тот минимум, который обеспечивает это понимание, то есть понимание с носителем другой культуры и другого языка, – о нем-то и идет речь, и его-то я и пытаюсь сейчас описать в терминах «немой речи». И когда я говорил о народе, я имел в виду, что, быть может как этот Пржевальский с этими папуасами, я найду…

Д.К. Да, но это все-таки несколько иная стратегия.

Ф.Г. Но я искал этот минимум, вызывая…

Д.К. Но добившись того, что это универсальное понимание недостижимо, теперь Вы стали заниматься продуцированием или провокацией каких-то состояний.

В.Д. Интересная критика интеллигенции, которая могла бы идти под заголовком «Гиренок и его папуасы»…(смех)

Ф.Г. Что касается состояний…

Д.К. Почему на место неудавшегося универсального понимания встали некие загадочные состояния?

Ф.Г. Сейчас объясню. Пример такой. Возьмем стандартную культурную формулу, присущую европейской культуре, то есть диалоговую формулу, на которой стоят все эти Буберы, Бахтины, то есть целый огромный культурный пласт. Или, попросту говоря, возьмем тему, известную европейской философии – тему Другого. Почему эта культура и философия, растворенная в этой культуре, меня не устраивают? И почему я никогда не найду никакого согласия ни с Деррида, ни с Делезом, ни с Бахтиным (хотя это и не француз…(смех)), несмотря на чудовищную талантливость этого человека, то есть Бахтина? Эта публика считает, что комбинируя «я» и «ты», «я» и «другого», то есть всегда какую-то пару, можно получить все, что угодно. Что я делаю? Что можно сделать? Есть несколько вариантов стратегий. Либо другой редуцируется к я – это один вариант, либо я редуцируется к другому – это второй вариант, либо есть некие смежные комбинации. Я же делаю редукцию я, ты и я другого к «мы». То есть я устраняю другого в принципе. Мы – это не другой и не другие по отношению к я и ты. Я и ты – это то, что зарождается в поле «мы». То есть это некое вертикальное отношение. И следовательно, появившись, я и ты превращают мы в эту немую речь, в тот самый минимум, в немую речь между я и ты и другим. И ты – это не другой. Через эту анагогию, через это восхождение, к «мы» я могу избежать другого. Величайшее заблуждение культуры 20-го века – попытаться получить на месте зарождения в пределах «мы» какую-то комбинацию в горизонте между я и ты, или между я и другим. Поэтому упрек Бахтину, Буберу и европейской культуре состоит в том, что она не понимает немой речи, ибо она не может делать это восхождение к «мы». У нее нет «мы». А я пытаюсь расчищать этот материал и обращаться к этому «мы», или к «уже пониманию» и «уже сознанию».

В.Д. Вы знаете, в свое время Гачев, который занимался межкультурной коммуникацией, ввел константы, называвшиеся психологокосмосом, то есть он считал, что есть такие минимумы у каждого народа – например, небо и т.п. Не близки ли Вы к такой концепции, которую Гачев называл еще палеонтологией?

Д.К. Я думаю, что это все-таки разные вещи. Мне кажется, Вы так и не объяснили, почему это странное понимание, возникающее на восхождении к «мы», связано с некими состояниями, которые должны продуцировать Ваши тексты.

Ф.Г. Мои тексты, как я думал, выявят такое состояние, в которых бы проявилось это «мы», эта немая речь.

Д.К. Понятно.

Ф.Г. Это была надежда, но надежда, боюсь, которая тоже не оправдывается. Все, что я делаю, куда-то пролетает. И причина, как я теперь думаю, вот в чем. Причина, как я понимаю, состоит в том, что философия – это такая штука, которая в принципе солипсистская. То есть я имею в виду, что это вещь не публичная, не коммуникативная. Любая публичная и коммуникативная вещь не имеет к философии никакого отношения. Так бы я составлял список философов: ну это ясно, это человек публичный, это интеллигент, то есть человек, не имеющий к философии никакого отношения.

Д.К. То есть, по Вашей логике, «топ-100 философов» просто невозможен?

Ф.Г. Ну конечно! По существу, философия – это твой разговор с самим собой.

Д.К. Тогда Вы сближаетесь с массой фанатов философии, которые любят заявить: «у меня есть своя философия». То есть философия, уместившаяся в выражении «своя философия».

Ф.Г. Нет, философия одна. Это как цифра «пять»…

Д.К. Но ведь солипсизм…

В.Д. Вот почему концептуально я всегда анти-гиренок…

Ф.Г. Подожди, я не знаю, что ты там понимаешь под солипсизмом, давай я уточню, а то будут недоразумения…

Д.К. У Вас, Федор Иванович, под солипсизмом понимается, очевидно, просто идеализм.

Ф.Г. Нет, под солипсизмом я имею в виду три мысли Канта: думать самому, думать самому на месте другого, и думать в согласии с самим собой. И это расхожее место в философии.

В.Д. У Вас это «мы» и этот солипсизм – это такое сочетание, такой гибрид, что просто нечто! Но когда Вы идете одними оксюморонами, это конечно нормально (смех)…

Д.К. У меня был тезис в свое время: «Я – единственный философ, и это должно стать императивом каждого».

Ф.Г. Нет, я вообще не понимаю того, что у кого-то есть какая-то своя философия. Есть разные пути. Каждый идет своим путем.

Д.К. Ну да, конечно ж…

Ф.Г. Да, это уже стандартно. Она одна так же, как число «пять» – одно, хотя голов – десять. Ты не можешь говорить «мое число пять». Тем не менее, голова-то твоя.

Д.К. Понимаете, математики так могут сказать, в принципе.

Ф.Г. Ты хочешь сказать, что эта дискретность голов делает дискретным и число «пять»?

Д.К. Да, если это головы математиков.

Ф.Г. Не знаю, все равно я против выражения «моя философия». Сами занятия философией могут быть разными, но это не «моя философия». Меня вообще смущают эти притяжательные местоимения. То есть когда я говорю «я так думаю» или «моя мысль, такова», это значит, что ее нет, ее просто нет.

Д.К. Это понятно, получается, что на протяжении довольно небольшого времени у Вас произошел такой достаточно радикальный переворот: начиная работать с оппозицией философии и интеллигенции, которая предполагала довольно нетривиальное понимание задач философии, сейчас вы вернулись к скорее классицистской позиции.

Ф.Г. Я?!

Д.К. Да, ведь Вы предполагаете, что философия уже ни в коем случае не должна работать на внешний эффект. То есть Вы устраняете некоторые политические обертоны своей работы…

Ф.Г. Это правда.

Д.К. …возвращаясь к натурально понимаемой автономности философии.

Ф.Г. Я сам с удивлением смотрю на то, что я сделал. Я сделал одну простую вещь. Я неожиданно попал туда, куда и не предполагал. Получается, что я помещаю себя в то пространство, в котором сидит какой-нибудь Платон. Да, к моему ужасу, я говорю, что так получается. Потому что как только я начинаю стирать следы другого…

Д.К. Да, я понимаю, с нами оказываются ребята типа Декарта, Платона или Мамардашвили…

Ф.Г. Да, и не потому что ты возомнил из себя какую-то фигуру.

Д.К. При этом сейчас Вы проговариваете довольно жесткое заимствование со стороны Мамардашвили. То есть мысль о том, что помысливший однажды, оказывается накоротке с этими веселыми друзьями.

Ф.Г. Я понимаю, о чем ты сейчас говоришь. И одновременно у меня всегда существовало скрытое недовольство этой тезой Мамардашвили, потому что я был недоволен универсализмом. Меня вообще не устраивала мерабовская и классическая мысль о том, что мысль может мыслить самую себя, то есть что она универсальна.

Д.К. То есть Вы за друзей, но без универсализма.

Ф.Г. Совершенно верно. Скорее, я регионалист. И в этом смысле я решительно не разделяю универсализм Мамардашвили. Я считаю это одним из его заблуждений и одним из заблуждений вообще 20-го века. Плюс это одно из заблуждений, которые реализуются сегодня, если уж говорить о политике, в качестве какого-то странного проекта «глобализации».

Д.К. Это вообще-то не считается проектом, скорее, это состояние.

Ф.Г. Не в этом дело, просто я считаю, что это реализованная глупость, реализованный предрассудок, недоразумение. Это воображаемое теперь представляется в виде реальности, но я к этому отношусь отстраненно. Ведь все, что этот мир делает, что он реализует, – все это предрассудок.

Д.К. Ну да, мир же глуп. Правда, сразу возникает такой вопрос, несколько закругляющий тему. Мне показалось, что в последнее время Вы воспроизводите некий традиционный для российской философской культуры разрыв, состоящий в том, что, с одной стороны, провозглашается абсолютно автономная позиция философа, который действует на собственном концептуальном поле, а с другой – иногда этот философ прорывается с внешними акциями, совершенно спорадическими, которые носят откровенно политизированный характер. Например, Ваши статьи по поводу Сталина или Глазьева. В статье про Глазьева Вы сначала выписываете тезисы, которые принадлежат оппозиции, то есть людям вроде Проханова, Вы говорите от лица коммунистов, а потом оказывается, что та позиция, которая принадлежит Проханову и коммунистам, уже выполнена официальной властью (например, отмена избрания губернаторов). И в то же время третьим шагом Вы заявляете позицию обычной социал-демократии: нам не нужен рынок, который вытесняет общество, нам нужен рынок плюс общество. Почему на уровне собственных своих содержаний Вы всегда оказываетесь профессионалом, но делаете такие странные шаги, когда выходите вовне.

Ф.Г. Для меня это «вне» – нечто похожее на ленту Мебиуса. Я, наоборот, полагаю, что любой публицист не понимает простой вещи – ведь он думает, что может задать какой-то отрезок пути, который будет линейным, рациональным. А я думаю, что все эти публичные вещи, все эти акты напоминают выворачивание вывернутого, то есть для меня хождение по сфере социального – это хождение по ленте Мебиуса, то есть я забегаю и к коммунистам, и к власти, и к социал-демократии, и к фашизму.

В.Д. Поразительное единство, просто универсальное.

Д.К. Не в этом дело. Вопрос в том, зачем вообще выбегать. Зачем вообще делать эти жесты, если, грубо говоря, Вы уже вернулись?

Ф.Г. Я делаю эти жесты с надеждой, что, если у меня не получилось обращение к народу, может быть, у меня получится обращение к элите, а не к интеллигенции.

Д.К. То есть целевая аудитория сменилась?

Ф.Г. Совершенно правильно. Я говорю – «послушайте, вы, которые говорите, что вы – политики». И я могу предложить такой жест, оставаясь в пределах философии.

Д.К. Сам такой ход очень полезен. Но эти Ваши акции производят впечатление, что это какая-то комедия. Ведь в таких обращениях очень многое значат определенные социальные коды. Вы же эти коды намеренно не выполняете. Поэтому все эти жесты еще более провальны, чем жесты по отношению к народу.

Ф.Г. Да, но они провокативны.

Д.К. Провокативны ли? Это еще большой вопрос.

Ф.Г. Обратите внимание на то, что эти мои жесты адресованы ни к коммунистам, ни к националистам, ни к социал-демократам, то есть никто не может их принять. Потому что принимая одно, ты принимаешь все. Например, обращаясь к другому материалу, если вы, господа, принимаете Флоренского, вы должны принимать Ленина. И еще Кандинского. Это все в одном связанном пространстве, на этой ленте. И люди, которые думают, что они сейчас вырежут Ленина и оставят Кандинского, поскольку он – культура, а Флоренский – это философия, – это люди, которые ничего не понимают. Поэтому, когда я делаю такой жест, я говорю – господа, когда вы потянули это одно, вы потяните все. Антифашисты, вы тянете фашизм, говорю я, семиты – вы тянете антисемитизм. То есть я хочу расширить этот горизонт, я хочу, чтобы прекратили работать по принципу интеллигенции, когда она обрезала эти горизонты. Когда она доходила до табу и утверждала – дальше нельзя, дальше другие. Нет, мир не таков. В нем есть какие-то странные линии. И я поэтому могу ходить.

Д.К. Этот ход, конечно, хорош, если бы он был даже не просто откомментирован, а если бы была по возможности вскрыта методология этих хождений, иначе возникает впечатление, что Вы не ходите, а шарахаетесь. А это разные вещи.

Ф.Г. Да, интеллигент так и может это назвать. Ведь раньше ругали как? «Эклектик»! Ты должен быть принципиален, а принцип – он накладывает запрет на такого рода движения. Я же говорю – откажитесь от принципов, ходите по ленте, принцип должен быть принципиально преодолен, оставьте их в покое. Критика принципов – это то же самое, что критика структурализма. Для меня «эклектика» – не ругательное слово. Как и «шараханья». Это слово человека, который немного расширяет горизонты сознания и предлагает вам движение по ленте. Иначе вы пропадете, у вас будут везде пропасти. Вы будете ломать руки и ноги, вы ничего не сможете сделать. А вы говорите мне «что же ты делаешь»! Собирая все в одном тексте, я получаю эти провокативные жесты.

В.Д. А что же такое с интеллигенцией?

Ф.Г. А интеллигенция не может ходить такими ходами.

В.Д. Не в этом дело, ведь она тоже будет попадать в эту систему оборотничества.

Д.К. То есть интеллигент, по логике Гиренка, – это еще и философ.

Ф.Г. Да, я понял, тогда я соглашусь и скажу так: я хочу, чтобы вот ЭТО, интеллигенты, превратилось у вас в ЭТО, в философов.

Д.К. Ну так это и есть наша программа.

Ф.Г. Тогда я разделяю этот пункт вашей программы, потому что я хочу, чтобы интеллигентов сдвинуть по этой ленте, и хочу чтобы она вывернулась. А философ много чем отличается, например отношением к власти. Тогда надо менять много тем. Как только интеллигенты будут превращаться, выворачиваться во что-то другое, в философов, будут меняться темы. Тогда будет понятен мой тезис – интеллигенция у власти недопустима. И ее близко туда не нужно подпускать.

Д.К. Так ее и не подпускают.

Ф.Г. Да нет же, она находится в России непрерывно у власти.

Д.К. Да неужто? Конечно, это одна из Ваших ведущих теорий. Когда я говорил о шараханьях, я имел в виду то, что это очень перспективная процедура, которая заключается в том, что переоформление концептуального пространства является одновременно и переоформлением политического пространства. Но дело в том, что Вы выполняете эти движения в виде провокаций, которые строятся по довольно наивной логике. Вы уверены, что они хотя бы кого-то провоцируют?

Ф.Г. Да, как ни странно, опять у меня провал.

Д.К. И как, Вы делаете какие-то выводы из одного провала, из другого?

Ф.Г. Вывод только один – либо нужно расставаться с философией, либо смириться с этой участью.

Д.К. Если философия требует расставания с философией, почему бы и нет? Примеры известны, тот же Маркс, который успешно расставался.

Ф.Г. Ну нет, Маркс в этом смысле интеллигент.

Д.К. Нет, я имел в виду то, что есть некоторые философии, которые предполагают расставание с ними по их собственной логике, и это нормально.

Ф.Г. Вот я решил не расставаться. Я решил пожертвовать публичностью, известностью среди политиков и быть самим собой. Иногда я буду высовываться и делать эти жесты. И надеюсь я только на случай.

Д.К. Я думаю, мы Вам еще предоставим возможность высунуться.

Ф.Г. Я решил не покидать философии, которая – нулевая коммуникация, разговор с собой, немая речь, тот самый мир, который меня окружает. А иначе я становлюсь человеком публичным, и у меня был такой вариант, когда я мог быть каким-то комментатором газеты.

Д.К. Конечно, так всегда есть достаточно жесткие ограничения на формат и жанр.

Ф.Г. А я мог говорить только то, что пробивало. И на это все говорят – «Здорово» и все.

Д.К. Но это же естественно. Проблема как раз в том, что невозможно создать место для такой речи и разговора, если Вы не создаете такое место сами. В том числе и в университете Вы не можете найти такое место. Вас терпят просто потому, что Вы выполняете определенные функции, поэтому нельзя думать, что для Вашей речи – место здесь.

Ф.Г. Да я и не думаю. У меня нет на этот счет сомнений.

Д.К. Дело в том, что когда Вас приглашают что-то где-то «сказать», ситуация обычно провальная.

Ф.Г. Поэтому такие выступления бывают лучше на таких вот собраниях. Но это ничего не значит. Ведь сейчас я нахожу какие-то свои формулы в других местах, отсюда появляется анонимность. Поэтому у меня появляется мысль, что я, быть может, приготовлен не на такую краткосрочную перспективу, а на какую-то долгосрочную. Значит буду делать. Я действительно нахожу такие формулы. Это меня радует, ведь это значит, что я как-то живу и даю о себе знать. Таким странным, непубличным образом, достигая и эффекты публичности.

В.Д. Федор Иванович, у меня такой вопрос. То, что вы назвали «локализмом», считаете ли Вы это универсальной чертой философии?

Ф.Г. Видите ли, чем славна интеллигенция? Она славна тем, что знает только один оксюморон. Он состоит в том, что есть метки противоречивости хождения по сознанию. Например, «нельзя, будучи в пределах языка, говорить о девственном состоянии языка». И «как я могу, говоря о локальности, саму эту локальность представить как универсальность?».

В.Д. Я говорю даже не в том смысле, что хочу Вас поймать, я просто заостряю, потому что в философии был такой термин – «всегда не всеобщие основания».

Ф.Г. Вопрос об универсализме и локальности крайне важен, это пункт, который нужно продумать. Я не так давно стал чувствовать важность этой темы. И сейчас я понимаю, что как ты решишь для себя эту проблему, так ты многие вещи и определишь.

В.Д. И еще. Автономия философии достигается личностным умом или все-таки «мы»?

Д.К. Знаете, было такое выражение – «Мы, Николай Второй»…

В.Д. Ведь здесь есть двусмысленность. Когда Вам выгодно, Вы отсылаете к немой речи «мы», а когда Вам невыгодно, Вы отсылаете к «своему собственному», почти в духе Мамардашвили «Думай сам!». По мне, это довольно несовместимые позиции.

Д.К. Ответ прост – «Думай сам!».

Ф.Г. Нет, такие возражения или упреки я адресую тому, что было услышано у меня. В данном случае имеется простая вещь. Я могу представлять отношения между я и мы геометрически, как некие вертикальные отношения или отношения матрешки. Это не рядоположенность, не горизонтальные отношения – между я и мы. Мы не имеет никакой друговости Мы – это то, что объединит и я, и ты, и другого. Это какая-то мета-штука.

Д.К. А как Вы выполняете процедуру редукции к этому «мы»?

Ф.Г. Это даже не редукция. Здесь появляется такое слово – «трение». Не «скважина», не «складка» и не «разрыв». То есть трение происходит между «мы» и «они». В трении получается то, что будет называться «вы». А «вы» – это уже не они, но еще и не мы. Это то, что составит внутреннее. Это пересечение двух плоскостей.

Д.К. Понятно, чтобы были мы, нужны они.

В.Д. Это логика местоимений.

Ф.Г. Конечно.

Д.К. То есть это и есть тот локализм, о котором шла речь. Только следующим шагом возможна логика «крови и почвы» и т.п. Может быть, не обязательно.

Ф.Г. Нет, я просто могу теперь ввести язык, все эти коды, и тем самым я уже выстрою понимание, которое будет там, внутри, а не на пределе, где трутся. Не вовне. Язык, вообще говоря, нужен вовне. И пока никакой крови.

Д.К. Проблема вот в чем. Я не хотел брать линию вопросов, связанную с абсолютизацией различия понимания и языка. Здесь есть один простой вопрос. Если понимание возможно в «нас», то все ли, что случается в нас – это понимание? Гарантировано ли понимание уже тем, что мы – это мы? Либо понимание – это то, что еще только может случиться в качестве события в этом «мы», и, в общем-то, мы не предназначены для этого понимания? Это разные вещи, даже если принимать Вашу безумную идею о том, что понимание – это то, что никак не связано с языком.

Ф.Г. Я хитрее, ведь язык имеет стадию антиязыка. Так вот, этот антиязык будет вывернут, из него будет получен язык, предназначенный для обмена мыслями. Подчеркиваю – для обмена. И тогда мысль в языке будет не от языка, а от чего-то другого, от ума. И я вывернусь так, что язык сможет существовать для понимания. Он создавался для непонимания, а сегодня он будет функционировать для понимания.

Д.К. Хороший ход. То есть Вы – контрреволюционер языка. Интересно то, что у Вас язык начинает «функционировать». А ведь самое общее место философии языка состояло в том, что язык – это не только то, что функционирует, не только то, что «работает». А теперь Гиренок говорит – «нет, язык, это только то, что работает, просто он работал не так, неправильно работал». Примерно такой же ход мы делаем по отношению к интеллигенции. Разве нельзя себе представить такую ситуацию, что интеллигенция – это только то, что должно работать? Это некий функциональный терроризм.

Хорошо, у нас был еще блок вопросов, но я думаю, что не стоит сейчас его поднимать, потому что все уже немного устали.

Ф.Г. Ну мы же не последний раз видимся. Дай Бог, еще поговорим.

Д.К. Если Вы не будете против, то, наверное, не в последний раз.

Ф.Г. Ведь есть много вещей крайне забавных, интересных и непонятных…



Censura / Проект: Философия интеллигенции
Автор(ы): Censura Community

[© Censura Community 2005]


Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments