Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Философия интеллигенции. Ч.3.

Законы интеллигенции

Интеллигенция представима не в качестве еще одного культурного механизма трансляции вторичных символов, а в качестве некоего поперечного среза, через который происходит возвращение, редукция к сознанию.

3

Но эта редукция не описывается феноменологически.
Тем более не может она напрямую оправдать нечто, что называется интеллигенцией в социальном смысле.
Однако, как можно утверждать, интеллигенция оказывается «более идеальным», «более близким» телом сознания по сравнению с философией, поскольку она лишена тех дискурсивных обязательств, которые отягощают последнюю.
В этом смысле интеллигенция оказывается неким абстрактным телом, которое возникает всякий раз, когда философия уступает сознанию.
Можно было бы сказать и так: интеллигенция – это философия в сознании.

Если, как уже было показано, построение теории сознания как автотеории философии приводит к вытеснению последней, интеллигенцию полезно представить в качестве невытесняемого, несбрасываемого со счетов движения, описать которое достаточно сложно именно потому, что неясно – в терминах какой физики могло бы существовать такое описание.
Прежде чем перейти к этому вопросу, уточним представление интеллигенции в качестве «позитивного дубля» (или аутентичного дубля) философии.

Интеллигенция возникает как «геометрическое место» теории сознания, как реализация направлений, которые задаются изнутри нее – причем философия, следуя этим направлениям, неизбежно застревает на полустанке.
Если обычное мышление и психика оказываются всегда эмпирическими объектами, которые каким-то образом «попадают» в сознание, оказываются на месте сознания, дублируются состояниями сознания, то интеллигенция – это некое алиби такого попадания, буквальная презентация того, что ты – в другом месте.
Несомненно, нельзя без инициирования определенного ряда проблем просто уравнять сознание и интеллигенцию.
Последняя по отношению к нему оказывается «гомункулусом», не событием, которое является онтологически и физически непрозрачным, а «искусственным сознанием», если бы последнее можно было реализовать в виде психики, тела, которые не обладали бы никакими внешними закономерностями.
Обычная психика (то есть собственно психологическое сознание, сознание как mind) и сознание гетерогенны настолько, что нет никакой возможности описать второе, исходя из первой.
Сознание не имеет никакого отношения к психике, оно может состояться только в подобном разводе.
Интеллигенция возникает как бракоразводный процесс, искусственное образование, которое возможно только там, где все вторичные символизации выведены на чистую воду, то есть опознаны именно в качестве вторичных.
Представим, что мы могли бы заниматься не онтологией гетерогенности (то есть собственно онтологией, которая появляется в завязке на сознание), а «дедукцией» «из сознания» его собственного гомогенного «тела» (тела, скорее, в смысле «тела программы», а не в смысле физической абстракции).

Подобное тело обладало бы многими качествами, которые не могут быть реализованы в форме психики.
Представление интеллигенции как некоего «тела сознания» можно было бы исторически сопоставить с попытками дедуцировать все многообразие психологических и познавательных способностей из какой-то одной способности или их конечного набора.
Однако в исторически известных вариантах – например, у Тетенса или Канта, речь шла о реконструкции, тогда как здесь интеллигенция представляется в качестве некоего «устранения онтологии»: в ней нет ничего внешнего, что приводило бы к цепочке «вторичных» символизаций.
В таком случае возникает вопрос: а есть ли интеллигенция, как различать в таком случае интеллигенцию и сознание?
В качестве рабочей гипотезы можно выдвинуть следующее: презентация интеллигенции как «тела сознания» – необходимый эффект метатеории сознания в том смысле, что она задает вектор анти-языковой и анти-семиотической интерпретации, представляя дело так, словно бы мы могли оказаться на конце этого вектора, возможно – в месте «попадания» в сознания, но так, что такое попадания не будет для нас неожиданностью.

Собственно, интеллигенция – это то, что остается от онтологии сознания как онтологии «события» после изъятия сюрприза, другими словами, которые нуждаются в бесконечной разработке, интеллигенция – состояние прирученной онтологии, усмиренной и «снятой».
При этом само «снятие» и «приручение» не могут не идти рука в руку с внутренним содержанием теории сознания.

Первым «анатомическим» качеством интеллигенции является ее структурация оппозицией понимание / знание.
Хотя понимание выступает в метатеории сознания в качестве избыточного дополнения любого знания (так что знание в феноменологическом стиле всегда отсылает к своему предельному ресурсу – пониманию), в действительности знать можно, вообще ничего не понимая.
В этом отношении понимание вводит отдельную тему, которая четко отличает метатеорию сознания как от феноменологии, так и от трансцендентальной философии.
Понимание – это если и условие, но необязательное, оно может иногда повторяться и воспроизводиться, но в конечном счете его действие невозможно регистрировать.
Выступая в качестве продуктивного условия, понимание отличается от знания, но это отличие артикулируется контртрансцендентальной аргументацией, предполагающей, что не только понимание не коммуницируется, но и знание производится и воспроизводится без понимания.
Такой ход превращает понимание в уникальную фигуру контртрансцендентального условия, которому не до чего нет дела, это «суверенное условие», которое способно только к продолжению бесконечного отрицания собственного выполнения.
Любое «выполненное» понимание – это уже знание, то есть оно способно к не понимающему себя повторению.
Эта достаточно простая логика позволяет расцепить понимание и знание, разрушить оппозицию, но так, что отныне два члена оппозиции существуют сами по себе – оппозиция разрушается метафизически (если использовать деконструктивистское определение метафизики), и именно это дает форму «недуального мышления».
Недуальное мышление – это не мышление, а понимание.
Это понимание, которое невозможно определить в качестве «понимания чего-то», потому что из формулы «понимание чего-то» всегда можно извлечь это что-то как уже понятое и представить его в дискурсе, функционирующего по своим дуальным схемам.
Носителем «сплошного понимания» могла бы выступить интеллигенция.
Ее первый закон: понимать, но непонятно что.
Понимать, но без интенции.

В действительности такое «непонятно что» оказывается неким трансцендентальным объектом, который получает очертания благодаря теории «мирового объекта» – при том, что его «теория» в принципе не может получить достаточную проработку.
Известно, что мировой объект никогда не дается напрямую, в онтологии сознания мы всегда принуждены ограничиваться его косвенной (ре)конструкцией, то есть предполагать, что он – как раз то, что обеспечивает совпадение разных пониманий во внеисторическом и внекультурном пространстве.
Интеллигенция является агентом подобного совпадения, именно поэтому она оказывается по ту сторону «опыта сознания», если последний в остается – онтологически – всегда бессознательным.
Интеллигенция – это искусственное сознание, в том смысле, что она снимает бессознательную онтологию в пользу сознания (что, естественно, невозможно в качестве онтологической процедуры, но вполне возможно в качестве «объекта воображения», каковой объект как раз и является главным модельным объектом самой метатеории сознания).
Нельзя сказать, что интеллигенция просто совпадает с мировым объектом, скорее, она оказывается экспликацией совпадения всех пониманий, всех «событий сознания», и в этом отношении она не может быть «еще одним событием».
Это такое событийное дополнение, которое устраняет онтологию всех остальных событий.

Если «метемпсихоз» истолковывается Мамардашвили в качестве символа сознания, то есть перепрыгивания от одного сингулярного события сознания к другому, так что для конечного существа любое событие сознания представляется неполным, то интеллигенция – это существование, которое отличается не бессознательным перепрыгиванием и не мифическим «выходом» из метемпсихоза, а «сознательным» метемпсихозом.
Любое событие сознания прочитывается именно в качестве этого события, поэтому интеллигенция представима в качестве проекции мирового объекта на цепочку «событий», то есть это некая невозможная запись – сообщение этих событий, которое как раз и наделяет метемпсихоз сознанием.
Интеллигенция должна все время выводить себя из онтологического состояния (в указанном значении невозможности прямого представления сознания, а также совмещения планов психологии и сознания), подбрасывая самой себе странную шпаргалку, напоминающую только о том, что все это было, что все уже один раз случилось.
Так сюжет интеллигенции встраивается в известный сюжет «самопроверки»: герой будучи в сознании опасается «стирания памяти» и должен оставить себе какой-то внешний знак того, что он знал бы и так, если бы не внешнее воздействие.
Вариант той же задачи – проверка того, «что это был не сон».
Легко заметить, что хотя формально эта задача аналогична проблеме cogito, она решается принципиально иначе – не путем обнаружения когитального ядра, для которого все равно – сон это иль не сон, а внутренней записью в одном регионе того, что указывает на другой и принадлежит другому.
Реальность обнаруживается не в качестве центра реальности, а в качестве передачи, «оставления», «сохранения», некоего плавающего элемента, неопределенной записи от одной сомнительной инстанции для другой.
Так, в «Матрице» Нео насильно внедряют в тело некое следящее устройство, которое столь же насильственным образом изымается из него борцами-сопротивленцами – в итоге сомнительная реальность матрицы не изменилась, однако передача элемента из одного региона в другой, отрицаемый первым, создала общую логику, которую уже невозможно опровергнуть (то есть имеет место не логическое доказательство – поскольку чисто логически можно было бы сказать, что Нео приснилась не только имплантация устройства, но и его извлечение).
Онтология представима как то внешнее воздействие (или как само различие психологии и онтологии), которое не поддается управлению или исключению, которое оставляет нас каждый раз без внутренней записи, мигрирующей из одного региона в другой.
И именно с таким положением дел – самой онтологией – может бороться интеллигенция.
Легко понять, что такая борьба не совпадает с «борьбой», реализуемой внутри онтологической структурации сознания, то есть интеллигенция – это совсем иная ситуация, предполагающая, что невозможно совместить психологию и сознание так, как это предполагалось делать в когитальной философии.
Поэтому вместо такого совмещения интеллигенция должна вырабатывать практику «шпаргалок» сознания, то есть предлагать некое «техническое решение».

Последнюю тему можно продлить несколько далее воображаемого констрируирования интеллигенции, предполагая, что вместо решения и устранения онтологии как таковой, она задает некую контра-онтологию, которая, естественно, списываясь с многочисленных кодировок метатеории сознания как анти-культуры, анти-языка и т.п., порождает внешние для нее проблемы.
Поскольку внутри онтологического различия сознания и психики (или, иначе, сознания и человека) невозможно осуществить синтез за счет некоего «расширения сознания», возникает проблема «провешивания» всего психического пространства как пространства сознания.
Такое провешивание осуществляется как уже упомянутый ввод неопределенного элемента, который именно в силу своей внешности любому содержанию сознания и любой психической обработке стягивает их в одно целое.
Перенос неопределенных элементов, не вписанных ни в какой дискурс и в то же время не являющихся просто «элементами реальности» (это не элементы реальности, а элементы синтеза реальности как таковой), задает направление для «символологического прочтения» интеллигенции и уточнения ее отношения к языку.

Язык интеллигенции связан с проблемой: как устранить зону косвенного языка, метафорического языка и языка «прагмем» там, где невозможно «собственное значение»?
Собственно, этот вопрос связан с претензией метатеории сознания на построение «вторичного» метаязыка, то есть метаязыка, который, исходя из невозможности прямой референции сознания, тем не менее редуцирует первичный метаязык, как практический язык работы с сознанием, приводящий к объективациям и натурализациям.
Любой язык работает с сознанием только «косвенно» (это следует не только из постулатов символологии, но и из весьма интересных попыток построить анти-теорию по отношению к теории Сепира-Уорфа, а также выписать структуру сознания по модели автореферентных высказываний).
Принцип работы с содержанием когитальной философии состоит всегда в том, что она говорит не о том, о чем она говорит, даже в том случае, если она сама об этом ничего не знает.
Например, «трансцендентальное Я» Канта – это только символическая фиксация определенных структур сознания (то есть мы принуждены говорить о таком Я, если мы в сознании, не имея в виду, что Я – это сознание), но вовсе не утверждение некоего тождества (по метатеории сознания, утверждение трансцендентального я – это как раз утверждение несуществования Я как структуры сознания).
В таком случае от конечного пользователя любого метаязыка требуется определенное усилие, направленное на то, чтобы поддерживать косвенный, метафорический способ его существования.
«Тропология» сознания отличается от любой другой тем, что нет никакого «собственного языка» сознания (это важнейшая и наиболее сложная предпосылка всей метатеории сознания), мы говорим метафорами о том, о чем невозможно сказать «в собственном смысле».
Отсутствие возможности проверки метафорического значения по собственному приводит к тому, что появляется «буквальная интерпретация» метафорического: сознание истолковывается как объект, которым оно для нас никогда быть не может.
Поэтому задача потенциальной интеллигенции – устранить проблему метафоризации-натурализации в тех условиях, когда нет собственного значения.

Одно из решений – превращение метафорического «первичного» метаязыка в некий «Эзопов язык», в котором именно усиление метафорики дает представление о том, что всем совершенно понятно, о чем тут может идти речь.
Метафорика должна быть настолько сильной и настолько необычной, что всем должно стать понятно – нет такого собственного языка, которым мы могли бы сказать все это.
«Метафора» в рабочем состоянии поддерживается только тем, что мы «помним» о ней как метафоре без собственного значения, а также непрерывным усилением метафоры, создающим эффект узнавания: борцы за сознание оказываются содружеством тотальной поэзии, которая говорит только о том, для чего нет слов.

Второе решение предполагает магию символов.
Символы, которые действуют сами по себе – это язык, который сам все (за нас и для нас) скажет, который вызывает понимание именно собственным фактом, причем в любой зашифрованной форме.
Символ – это язык, который использует нас, чтобы восстановить структуры сознания.
Наиболее интересный пример действия символов приводится в связи со змеями:



Здесь уместно вспомнить рассказ одного нашего знакомого индийца. Он сказал, что в его деревне людей можно поделить на две категории: людей, которых кусают змеи, и людей, которых не кусают змеи. Тогда мы его спросили: а кого же не кусают змеи? Он ответил: людей, которые знают, что такое змея, – по-видимому, людей, которые знают религиозный символизм змеи. Тех, для кого змея – кусающееся, отвратительное, страшное существо, они кусали, а тех, кто знал, что такое змея, они не кусали… Другое дело – великий московский змеелов А. Рюмин. Он и знать не знает ни о каком змеином символизме. Но он любит змей. Они его не кусают. Как знать? – Может быть, относясь благостно к этой «вещи», он через нее, объективно оказывается сопричастным данной структуре сознания? (СИС, с. 176-177).



В этом отрывке привлекает взгляд неправдоподобное истолкование слов некоего «индийского друга»: для прочтения, которому не нужно извлекать несомненного метатеоретического следствия, очевидно, что индиец говорит не о загадочном символизме змеи, а просто об «умении обращаться» со змеей (например, «он знает тигра» – не значит, что он знает «символ» тигра, а значит, как, например, охотиться на тигра, как уходить от него, знает его повадки).
Символ змеи оказывается гарантией знания змеи в самом невероятном смысле – нельзя знать повадки змеи и не быть покусанным ею, если не иметь никакого представления о змее как символе структуры сознания (а именно возвращении сознания к самому себе).
Более прямая интерпретация – согласно которой «змея» как вещь-животное – это то же самое, что змея-вещь-символ – еще более невероятна, она предполагает, что вещи действительно охвачены магической сферой сознания, действующей не как сфера, а как сила: змея подчиняется тому, кто знает «смысл змеи» (в более простом варианте тогда «знать змею» – это «знать слово “змея”», знать имя змеи, чтобы управлять ею).
Если пример индийца приводится как пример позитивной работы культуры, то сама интерпретация указывает на то, что «вторичный» метаязык отличается от первичного только полным устранением «вторичных» каузальных связей: мы не знаем, из-за чего нас не кусает змея, но знаем, что для этого нет никаких причин, поскольку символика змеи в принципе не может быть такой причиной – пространство, где змея не кусает, будучи загипнотизирована смыслом собственного символизма, как раз и оказывается пространством сознания – не имеющим в такой онтологической трактовке ничего общего с сознанием как «психологией».
Тезис о предельном разведении сознания и психологии подтверждается примером змеелова – наиболее аутентичные варианты работы с сознанием, попадания в сознание должны идти в обход психического аппарата, поскольку последний неизбежно скрывает сознание собственной работой.
Позиция, в которой сознание «дается напрямую» не будучи объектом, – это и есть искомая позиция интеллигенции.
Это позиция невозможного «самого сознания», достигаемая не расширением сознания внутри оппозиции онтологии – психики на психику, а уничтожением самой психики.
Она должна оставаться в полном невежестве относительно действия сознания, которое только в условиях такого невежества может распрямиться в полный рост
.
Только так – радикально – решается классическая проблема разведения феноменологической психологии и трансцендентальной феноменологии, трансцендентального сознания и эмпирического, онтологического и онтического.
Интеллигенция – это искусственное уничтожение «эмпирического» и, соответственно, устранение онтологии как онтологии различия сознания / психического аппарата.

Пот физического лица

«Дедукция» интеллигенции из метатеории сознания предполагает, что эта интеллигенция возникает как определенный разрыв со своим собственным культурным и языковым оформлением (например, интеллигенцией как «образованным сословием»).
Другими словами, подобная дедукция выступает в качестве воображаемой операции – но только в том воображении, которое было элементом самой метатеории сознания и, одновременно, ядром интеллигенции.
Т.о., не считая возможным осуществлять философскую – идеологическую – дедукцию социальной действительности, именно исходя из подобной дедукции можно зафиксировать факт «несуществования» интеллигенции, выражаемой в ее классово-бесклассовом характере.
Интеллигенция оказывается тем абсурдным, парадоксальным образованием, по которому опознается работа сознания – разрушение оппозиций и утверждение равенства всех, при том, что истинный смысл равенства известен только очень небольшому сообществу «действительных интеллигентов», которые способны работать с равенством как символом сознания, а не политической идеей.
Только при условии реализации себя в качестве вывода метатеории сознания интеллигенция утверждается в качестве парадоксального класса «людей как таковых», который устраняет социально-культурные ограничения.
Интеллигенция как прямой проводник сознания ничего не проводит и ничего не передает, потому что сознание непередаваемо.
Но в предположении такой пустой передачи, ничтожного дара или его знака, могут быть опознаны признаки интеллигенции (например, презрение к культурным институциям, тематизм, «трансцендентальная» рефлексивность, представление о самой себе как ничтожности и в то же время главном социальном и политическом зле, текстуальный плагиат и утверждение «авторства» как такового), поэтому наша воображаемая операция может выступать в качестве «модели» интеллигенции, при том что такая модель непосредственно участвует в организации и жизни моделируемого.

Интеллигенция – это невозможная философская позиция, то есть выставленная на показ и реализованная в таком показе истина философии, которая была последней представлена как невозможность.
Внешне интеллигенция осуществляет простую процедуру – оно выбывает из философского дискурса, руководствуясь наставлением этого дискурса.
Примерно так ученики Витгенштейна, наслушавшись своего философа-учителя, уходили работать на завод.
Если философия выступает в качестве «напоминания», указания направления, по которому можно «попасть» в сознание, то интеллигенция оказывается воображаемым выполнением истины философии, закрытым для последней.
Это само «яблочко», в которое метит философия – одновременно цель, и ее успешное достижение.
Если интеллигенция и продолжает думать, то не головой, а таким яблочком (как Сезанн, по замечанию Мамардашвили, «мыслит яблоками»).

Однако продолжение воображаемой позиции интеллигенции всегда попадает в двусмысленную ситуацию – она не требует продолжений, послесловий в виде философии, поскольку такое послесловие может говорить о ней как об иллюзии и, что самое главное, структурно не может сказать ничего другого.
Но интеллигенция сама опознается по некоторым следам, оставленным на теле философии, по некоторой колее, по которой уже невозможно двигаться.
Вопрос: как интеллигенция осуществляет свои воображаемые дела и как она опознается?

Первый вопрос предполагает буквальное устранение философской речи.
Слова неважны настолько, что мысль уже не сталкивается с невыразимым, она невыразима всегда и во всем.
Идеальный фигурант интеллигенции – упомянутый змеелов, для которого сознание – это то, что никогда не станет его психикой.
На самом деле змеелов ловит так хорошо змей только потому, что он идеально ловится на змею как символ сознания.
Попасть в яблочко можно только в том случае, если не пристреливаться.
Интеллигенция – это просто пустой знак любого символа, поскольку сам термин «сознание» в такой интерпретации не имеет никакого «собственного» значения.
Сначала сознание у Мамардашвили и Пятигорского отцепляется от психики и «функционального аппарата», затем от собственно сознания как осознаваемого (поэтому их аналитика сознания – это именно психоанализ сознания), затем от языка (у сознания нет «собственного языка», в отличие от бессознательного Фрейда, нет никакого «первичного языка»).
В таком случае сознание становится настолько неуловимым, что интеллигенция только доводит эту теорию до конца, – мы не будем ловить сознание, поскольку оно само должно поймать нас, и только в этом случае улов будет удачным.
Интеллигенция превращает сознательного человека в живца, который наиболее успешен только в том случае, если он ничего не знает о собственной роли – любое сознательное отношение к сознанию предполагает его вовлечение в механизм психической символизации.
Можно сказать, что интеллигент относится к сознанию не просто как живец к рыбе, не подозревая о ней, но как червь-паразит: он проглатывается как живец (рыба кормится им), он развивается в ней, но ему нет нужды «относиться» к ней, иметь «сознание о».
Паразит не интенционален, он «переходит» из одного состояния сознания в другое как из одной рыбы в соседнюю (но для него – все едино).
Только так сознание остается собой, иногда прихватывая нас, хотя интеллигенция и фиксирует только момент «захваченности» (безуспешные паразиты не являются онтологическими игроками и потому не учитываются).

Устранение онтологии различия онтологии и «физики» в пользу просто онтологии оформляет интеллигенцию в качестве некоего философского «запрещенного объекта», «субъекта» запретного плода.
Но остается вопрос не только автопрезентации интеллигенции (по сути, оказывающейся всегда презентацией со стороны сознания), но и повторения различия – но уже с участием интеллигенции как таковой.
Например, интеллигент – это не только интеллигент (он может быть кем угодно), хотя интеллигенция – это, предполагаемо, только интеллигенция.
Невозможная онтология интеллигенции следует обычной логике «этики»: этика – это то, что невозможно онтологически (вариант как Канта, так и Витгенштейна).
Интеллигенция опознается не по своей невозможной позиции «лова» сознанием, а по невозможным императивам, имеющим принципиально гетерогенное строение.
Постоянное воспроизведение различия интеллигенции / интеллигента (с его исторической привязкой к многочисленным различиям западной философии, начиная с различия тела и души) воплощается в императиве «усилия»: наиболее общий мотив философской этики Мамардашвили состоял в том, что человек – это всегда то, что нужно усилить.
Человеку нужен усилитель, иначе он не человек (он даже не животное).
В качестве усилителя выступает сознание.
Но библейская заповедь необходимости труда попадает в случае интеллигенции в непригодный контекст: нам приписывается необходимость усиления, но где взять силы на это усиление, если его уже нет? Проблема еще и в том, что Мамардашвили, понимая, что только такой двойственный императив является единственной реализацией метатеории сознания (мы должны быть в сознании, но нас в нем в принципе никогда нет), так и не смог выбрать между двумя способами прочтения этого императива – прочтением с позиции автономной личности (с вариантом редукции всей этики к теории ноуменальной личности, так что ноуменальность сближается с сознанием) и прочтением «событийным», согласно которому автономия является псевдосимволом сознания и поэтому должна быть отредуцирована.
Императив интеллигенции оказывается невозможным и потому особенно настоятельным – усилие необходимо, но оно ничего не значит, поскольку нет источника такого усилия, есть лишь сама «сила».
Как исполнитель этого императива любой «интеллигент», принужденный трудиться в поте лица, никогда не знает, является ли этот пот следствием его усилий, или же его просто «пот прошиб», что как раз и является искомым, но недостижимым следствием работы.
Интеллигент может быть мокрым как мышь, но провести философский анализ пота невозможно.
В отличие от классического протестантского решения подобной проблемы, в рамках метатеории сознания ее решить невозможно, поскольку любая диалектизация отношений выжатого пота и «наброшенного» инструментами вроде «благодати» требует введения персонификаций, которые невозможны, если мы остаемся на позициях сознания.
Невозможно думать, будто есть «избранные» сознания – скорее, Мамардашвили сказал бы, что в рамках протестантской теологии мы имеем дело с вторичными и третичными символизациями работы сознания, которая сама не нуждается в подобных оправданиях.
В этом смысле мы не только не можем отличить усилие от неусилия, но и отличить моральное действие от неморального (ведь мы в принципе не знаем, какое усилие приведет к усилению), в конечном счете – событие сознания от его отсутствия.
В каком-то смысле отличие события сознания от его отсутствия оказывается предельно сингулярным – оно «реально» для того, кто оказывается в центре этого события, но этот кто-то самим событием устраняется в качестве некоего центра манифестации, который мог бы распространить отличие на другие события или создать систему различий.
Сознание – ослепляющая очевидность, очевидная только тем, что ее уже не видно.
Если сознание – это не ноумен, интеллигенция своими усилиями не может стать его представителем.
Поскольку у сознания нет своего языка, интеллигенция не может быть его голосом.
Такая диспозиция лишает интеллигенцию всех ее традиционных качеств (критических, литературных и т.п.).

Интеллигенция зачеркивает сама себя не в меньшей степени, чем сознание.
Наиболее важный пункт состоит в том, что если этика – единственное следствие онтологии без онтологического различия, сама невозможность этического императива интеллигенции (например, «поступай так, как если бы тебя не было») указывает на то, что мы не в состоянии классифицировать эту этику по традиционному различию этик блага и этик долга.
Хотя сознание часто описывается в метафизических терминах «полноты» и «присутствия» (быть в сознании – единственная форма присутствия), это присутствие не может быть экономизировано, что как раз и предполагается любой этикой блага.
Присутствие в форме сознания в принципе не разменивается, так что мы не имеем возможности «присутствовать к» присутствию.
Или прибыть к нему в качестве прибавки.
Даже если сознание диалектически задается в качестве блага (при рассмотрении вопроса о «негативном» проявлении сознания – работа сознания часто опознается по негативным эффектам психофизического аппарата, хотя в самом сознании нет ничего негативного), эта диалектика выводится из игры из-за слишком легкой имитации: так, слишком легко играть безумца, не будучи им.
Культура является механикой подражания диалектике, копированием законов сознания, которые требуют безусловного, но не сознательного выполнения.
Если Кант поставил проблему бесконечного различения гипотетических императивов и категорических и, соответственно, законосообразных действий и законов, то в метатеории сознания делается вывод, по которому выполнить «законное» действие мы можем только тогда, когда мы никак не связаны ни с законом, ни с патологией, то есть когда мы вообще не помещены в это различие.
Закон выполняется только косвенным образом – субъект закона является физическим лицом, а не законодателем.
Поскольку патология всегда проникает в закон, мы не можем работать на устранении этой патологии, являясь ею, закон должен быть предельно внешним (именно в этом случае закон оказывается свободным – он не работает в качестве «принуждения», «силы» – по сути, здесь закон действует как бессознательное знание символизма, которое могло бы подействовать на реальную змею, загоняя ее в ловушку змеелова).
Интеллигенция – такая внешность закона, без которой он никогда не стал бы свободным.

------------------------------------------------------------------------

[1] Предполагается, что здесь мы не излагаем ее основные постулаты и импликации, ориентируясь в основном на «Символ и сознание» (в московском издании), «Три беседы о метатеории сознания» и некоторые другие общеизвестные тексты М.Мамардашвили.

[2] Автор Предисловия – Лидия Воронина, считающая себя ученицей Пятигорского и Мамардашвили, несмотря на все оговорки – и благодаря им – пишет текст, существенным образом трансформирующий жанр «философских предисловий», но и понятный, по сути, только в связи с ними (см. Derrida, Hors Livre. Prefaces).
Предисловие – в соответствии со своей топикой – отвергается, но причины обнаруживаются не совсем традиционные – если обычно предисловие слишком эмпирично, чтобы дотягивать до представляемого текста, то в данном случае предполагается, что предисловие должно быть «умнее» этого текста, тогда как в данном случае это невозможно: эмпирическая необходимость сталкивается с «пределом ума»: это текст «умнее которого не бывает».
Наибольший интерес представляет то движение, в котором понимание-ум связывается в уравнивании со сложностью и рефлексивностью.
Такое уравнивание можно назвать «уравнением» или некоей «леммой» Интеллигенции: умно=сложно=рефлексивно.
Не важно, что довольно быстро вводится более адекватный представляемому тексту код прочтения – код «притчи» и «Талмуда»: талмудическая притча принципиально непонимаема, но это непонимание продуктивно.
Последний абзац предисловия по сути порывает с любой возможной интерпретацией «самого сложного в мире текста», открывая «непристойную» истину интеллигенции, которая как раз и должна была скрываться неприступной трансцендентальной структурой: «В этом смысле интересно наблюдать, как рушится наше привычной представление о том, что такое проблема вообще.
То есть вместо того, чтобы разрешаться, проблемы просто служат в этой книге инструментами для демонстрации некоторой мыслительной деятельности.
Это что-то вроде физкультурный снарядов – их используют с определенной целью.
Никому и в голову не придет, наблюдая соревнования гимнастов, следить за тем, что делается с брусьями или бревнами…».
Здесь проясняется: если принимать метатеорию сознания слишком всерьез, не удается понять, что она сама может быть каким-то образом использована, то есть условие ее использования заключается как раз в том, чтобы она не работала в качестве предельного механизма интеллигенции – и этим выдается ее «метафизический» атлетизм.
Если вся метатеория рассматривается в качестве инструмента (что по ее собственным положениям абсолютно невозможно, хотя бы потому что сознание – это не то, что может без остатка инструментализироваться), становится ясным, что порядок инструментализации может быть продлен на много шагов – так что в итоге «рефлексивная неприступность» и включение в себя всех возможных подходов оборачивается бесконечным отступлением, слишком длинной трассой дезертирования и, следовательно, отсутствием символического пространства.

© Кралечкин Д. 2004

Tags: Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments