Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Лакан и Платон: «Le ressort de l'amour».


Связь между психоанализом и классической философской и литературной продукцией установлена еще Фрейдом, который сделал эдипов комплекс одним из концептуальных узлов своей революционной практики.

Если прочтение «Антигоны» в VII семинаре Лакана (1959—1960) неоднократно подвергалось рассмотрению многими комментаторами, то мало кто пытался исследовать его тщательный и развернутый — более чем в 200 страниц — комментарий к «Пиру» Платона в VIII семинаре (1960—1961).



В интерпретации Лакана этот диалог ante litteram 2 показывает парадигматический случай ситуации переноса, чьими участниками являются Сократ (qua протоаналитик) и Алкивиад (qua протоанализант); VIII семинар так и называется — «Перенос» 3.


Лакан предусмотрительно уточняет, что его чтение Платона не сфокусировано «на вопросе о природе любви» 4 — на абстрактном, философском понятии любви как таковой, которая является «событием, строго говоря, самим по себе чудесным»5, — но на любви в ее отношении к эмпирическому опыту переноса в психоанализе.
Мы можем дать определение переноса, воспользовавшись словарем Лапланша и Понталиса: «процесс актуализации бессознательных желаний, чьим контекстом par excellence является аналитическая ситуация»6.
Несомненно, одним из величайших достижений психоанализа была демонстрация того, как любовь может быть искусственно спровоцирована.
Лакан полагает, что этот факт совсем необязательно приносит любви какой-то ущерб: искусственность любви в том виде, в котором она возникает в аналитической ситуации, помогает понять, что любовь как таковая неразрывно связана с некоторой психической фикцией, «сущностной» для субъекта.
Неудивительно, что в своем подходе к Платону Лакан в основном интересуется взаимосвязью между философскими речами о любви в «Пире» — которые вращаются вокруг сократовского ti esti? / что есть [любовь]? — и внезапным вторжением Алкивиада с последующим публичным признанием в любви к Сократу: как указывает Лакан, пылкая и очень интимная речь Алкивиада от первого лица «далеко выходит за рамки пиршества»7.
Когда Лакан комментирует платоновский диалог, его базовая установка такова, что финальная часть ни в коем случае не является апокрифическим и не связанным с остальным текстом дополнением 8, незначительным дивертисментом или простой апологией Сократа. Для Лакана нет никаких причин, по которым мы не должны полагать, что «у этого куска есть [важная] функция» 9.
Исходя из этого, я намереваюсь:
1. Вкратце изложить те речи, которые предшествуют приходу Алкивиада, и одновременно представить обзор наиболее оригинальных интерпретаций, которые предлагает Лакан для каждой из них.
В VIII семинаре Лакан, несомненно, показывает себя скрупулезным и новаторским читателем Платона.
Его, в общем-то, ретроактивное истолкование «виртуальностей» диалога можно назвать, по меньшей мере, изобретательным.
2. Описать заключительную сцену диалога, где участвуют Алкивиад, Сократ и Агафон, и объяснить, почему, согласно Лакану, она является определяющей и для адекватного понимания общей экономики «Пира», и, что еще более важно, для общего прояснения того, как функционирует любовь в связи с переносом.
3. Дать введение в лакановское понимание любви как таковой.
Несмотря на то что в VIII семинаре Лакан часто обращается к мифологической образности, он также намечает «эпистемическое» объяснение «чуда любви».
Меня в первую очередь интересует именно эта теоретическая попытка.

ЛАКАН — ЧИТАТЕЛЬ ПЛАТОНА

Первая речь «Пира» принадлежит Федру (178a-180b) 10.
Он говорит, что Эрот является одним из древнейших богов. Любовь дала величайшее благо человеку, что подтверждается тем, что, когда влюбленный (erastes) любит, он хочет отличиться перед своим возлюбленным (eromenos).
Любовь прививает мужество и способность пожертвовать собой ради возлюбленного, ясными примерами чему служат Алкестида и Ахилл.
Таким образом, любовь способствует благополучию полиса.
Наиболее важные лакановские замечания по поводу этой короткой речи — которую он называет «теологической»11 — могут быть суммированы в двух пунктах:
1. Федр ошибается, полагая, что Эрот — бог.
Диотима позже покажет Сократу, что Любовь на самом деле — daimon, то есть что она представляет собой «посредующую» (metaxu) позицию между богами и людьми.
Более того, по Лакану, боги «принадлежат Реальному» 12.
Он подводит нас к выводу, что любовь не принадлежит реальному, а функционирует в качестве посредника между Реальным и тем, что в лакановской теории ему противоположно, то есть повседневной реальности (в ее символических и воображаемых коннотациях).
Лакан также заключает, что «боги не могут понимать хоть что-либо в любви» 13.
2. Федр прав, когда утверждает, что любовь может вызывать «божественные эффекты»14 в человеческих существах: в любви человек становится en- theos, то есть в буквальном смысле овладеваемым богом.
Это очевидно в случаях Алкестиды и Ахилла, которые пожертвовали своими жизнями ради возлюбленных: таким образом, они оба заместили собой своих возлюбленных.
Это замещение позволяет утверждать, что «любовь является метафорой, если только мы уже научились артикулировать метафору в терминах замещения»15.
Тем не менее модальности замещения у Алкестиды и Ахилла различаются: Алкестида является erastes, любящей своего мужа, вместо которого она решает умереть, в ее случае мы можем говорить о замещении, а значит, и о метафоре stricto sensu.
Диспозиция Ахилла иная — в отличие от большинства комментаторов16 Лакан берет речь Федра в ее буквальном значении и утверждает, что Ахилл — eromenos; более того, он жертвует своей жизнью, несмотря на то что Патрокл уже мертв.
Строго говоря, он не может его замещать.
Чтобы пожертвовать собой, он должен превратиться в erastes; «возлюбленный ведет себя как влюбленный», что определяется Лаканом как «чудесная» трансформация 17.
Лакан подчеркивает, что это замещение вместе с вытекающим из него самопожертвованием относится к тому, «что боги считают наиболее возвышенным»18: другими словами, любовь Ахилла больше «достойна восхищения», чем любовь Алкестиды, поскольку, как мы можем добавить, она задействует определенную форму незаинтересованности, преодолевающую остаточную «патологическую» полезность самопожертвования — самопожертвования-ради 19.

Вторым в диалоге берет слово Павсаний (180c-185c).
Он говорит, что существуют два различных рода любви: «небесная» и «пошлая». Человеческие деяния никогда не являются хорошими или плохими сами по себе: действие похвально, только если оно осуществляется с честными намерениями.
Любовь дискредитируется из-за вульгарного подхода к ней со стороны множества людей, которые стремятся лишь к телу возлюбленного.
Затем Павсаний переходит к описанию гомосексуальных отношений и их различного восприятия в разных частях Греции.
Афинские обычаи здесь двусмысленны; erastes одновременно поощряется и критикуется в своих попытках покорить eromenos, последний же порицается, если уступит влюбленному слишком быстро или из-за дурных побуждений.
Павсаний полагает, что эта двусмысленность вытекает из необходимости понимать различие между влюбленным, который желает лишь тела возлюбленного, и влюбленным, который, напротив, стремится обогатить познания возлюбленного. Гомосексуальность допустима, только если намерения и erastes, и eromenos честны.
Лакан считает, что отношение Платона к этой речи в некотором роде предвосхищает христианский лозунг, в соответствии с которым богатый не сможет войти в Царствие Небесное (qua Царствие Любви, отметим мы).
Почему мысль Павсания выражает позицию богатого?
Почему он не может любить по-настоящему?
Ответ Лакана таков: для Павсания «в любви речь идет об обмене» 20: со своей стороны, «erastes должен быть способен наделить [возлюбленного] способностью разумения (phronesis) и всем полем достоинства (arete)», а возлюбленный «нуждается в получении некоторого образования (paideia) и, в более общем плане, знания» (sophia)» 21.
Темой всей речи является «котировка ценностей» 22.
Отношение богача к другому человеку полностью сводится к вопросу о ценности, к «внешним знакам ценности» 23.
Павсаниевское понятие честности фактически соответствует урегулированному «обладанию возлюбленным» 24.
Лакан полагает, что все комментаторы, смешивающие обманчивую «этику педагогической любви» Павсания (основанную, в конечном счете, на приобретении (ktasthai)) с мыслями самого Платона или же с так называемой «платонической любовью», глубоко заблуждаются 25.
Павсаний не может войти в Царство Любви, поскольку истинная любовь неизмерима и ее нельзя приобрести или обладать ею.
Именно это и продемонстрировали Алкестида и особенно Ахилл; не случайно поступок последнего удостоился специального рассмотрения богами: как напоминает Федр, Ахиллу сразу позволили попасть на Острова Блаженных, то есть в рай античности.
Я пропущу речь Эриксимаха, поскольку лакановские комментарии к ней лишь косвенно относятся к вопросу о любви.

Четвертая речь принадлежит Аристофану.
Он рассказывает оригинальный миф о рождении человека.
Изначально люди были сферичны и обладали четырьмя руками и четырьмя ногами, а также двойным набором гениталий; полов было три (мужской, женский и гермафродитный).
Эти существа жаждали власти и пытались штурмовать Олимп и напасть на богов.
Поэтому Зевс решает разделить каждого пополам.
С того времени люди отчаянно ищут свою «вторую половину»: любовь и есть этот поиск целостности.
Лакан делает ряд важных наблюдений насчет речи Аристофана:
1. Почему Платон решил дать слово Аристофану — знаменитому комедиографу и одному из наиболее упорных хулителей Сократа, — если, как может показаться, он не верил, что вопрос о любви должен быть рассмотрен в комических терминах?
(Лакан утверждает, что именно потому, что Аристофан — «клоун», он «единственный, кто действительно достоин говорить о любви»26).
Более того, позволил бы Платон Аристофану произнести, по видимому, самую трагическую речь «Пира», если бы он не полагал, что в отношении любви у комедии и трагедии есть кое-что общее?
Как иначе объяснить тот факт, что сразу после Аристофана Агатон — только что выигравший приз за свою трагическую поэзию — произнесет то, что для Лакана является самой откровенно комической речью в диалоге?
2. Речь Аристофана одновременно и трагична — любовь состоит в нескончаемом поиске нашей утерянной второй половины, — и комична.
Комична, поскольку Платон здесь смеется сам: по Лакану, речь Аристофана — не что иное, как высмеивание платоновской sphairos, представленной в «Тимее» 27.
Почему сфера смешна?
Во-первых, потому, что, согласно Аристофану, наш сферический предок, «если торопился, шел колесом, занося ноги вверх и перекатываясь на восьми конечностях, что позволяло ему быстро бежать вперед» (190а), — в то время как, уточняет Лакан, sphairos Платона «обладала всем нужным ей в себе самой» 28.
Во-вторых — что более важно — как я думаю, для Лакана аристофановские сферы смешны постольку, поскольку они не могут любить друг друга, они безнадежно разделены. Необходимо вспомнить, что в классическом мире (фактически до Коперника, Кеплера и Галилея) сфера считалась идеальной формой, а ее движение — наиболее совершенным. Сфера может наслаждаться совершенством своей герметичности, но она не может любить другую сферу; следовательно, любовь (человеческая, несферическая) должна быть несовершенной, она должна предполагать определенную неадекватность.
Целью высмеивания сферы является высмеивание всех концепций любви, базирующихся на (невозможной) идее совершенного adaequatio.
Любовь имеет отношение к поиску целостности, но сама никогда не может быть целостной: боги не могут любить.
3. Миф Аристофана — куда более тонкая концепция, чем может показаться на первый взгляд. Лакан очень аккуратен в интерпретации: его прочтение подразумевает, что для Аристофана существует переходное состояние «эволюции» между нашими сферическими предками и современными людьми.
В определенный момент люди были полусферами, которые не могли (сексуально) любить друг друга, поскольку их половые органы были направлены в противоположную сторону — там, где они были (в двух комплектах) до произошедшего Spaltung 29, — хотя их лица уже были повернуты друг к другу.
Они не могли совокупляться, но отчаянно — и в первую очередь комично — пытались это делать.
И только когда они начали «вымирать», Зевс, «пожалев их, придумывает другое устройство: он переставляет вперед срамные их части, которые до того были у них обращены в ту же сторону» <...> «установив тем самым оплодотворение женщин мужчинами, для того чтобы при совокуплении мужчины с женщиной рождались дети и продолжался род, а когда мужчина сойдется с мужчиной — достигалось все же удовлетворение от соития» (191b).
Этот отрывок представляется Лакану фундаментальным — он указывает на то, что для возникновения (объектной) любви «должно произойти что-то, имеющее отношение к операции на гениталиях»30.
Другими словами, любовь неотделима от символической кастрации и ее принятия, то есть от мифологического отказа от сферических/божественных гениталий и абсолютного наслаждения ими.
Не забываем, кстати, что последнее является лишь предположением: Аристофан ясно показывает, что на этом этапе сферы уже превратились в импотентные полусферы. Кастрация необходима для того, чтобы установить как сексуальное, так и любовное отношение между двумя человеческими существами.
Миф Аристофана мог бы помочь нам пролить свет на один из базовых пунктов лакановской теории сексуации, который обычно недопонимается.
Комментаторы часто подчеркивают, что, согласно Лакану, порядок Символического ответственен за то, что «сексуальных отношений не существует».
В лаконичной формулировке Эванса, это означает, что «не существует ни обоюдности, ни симметричности между позициями мужчины и женщины, поскольку символический порядок фундаментально асимметричен»31.
Напротив, единодушно не замечают того, что принятие кастрации, которое представляет собой активное вхождение субъекта в символическое, конституирует структурное условие возможности определенного (репродуктивного) сексуального отношения.
Лакан полагает, что «сексуальных отношений не существует» уже на воображаемом уровне: из-за преждевременности рождения и следующей из нее отчуждающей идентификации в образе чужого тела — в отличие от Gestalten животного — «неупорядоченное воображение»32 человека неспособно обеспечить базовые сексуально-репродуктивные условия для вида.
Что происходит после того, как субъект подвергся кастрации?
Яркие образы Аристофана крайне полезны для объяснения этого трудного пункта; мы могли бы сказать, что «имеющиеся в наличии» человеческие существа по-прежнему являются полусферами, даже после перемещения гениталий: две полусферы могут совокупляться через их «внутреннюю» центральную точку, но никогда не смогут слиться и стать сферой снова, хотя бы на миг.
Сексуальных отношений нет, если мы понимаем их в терминах эфемерного слияния, гармоничной, умиротворяющей встречи двух полов, — но сексуальные отношения есть, если мы понимаем их как асимметричное «взаимоналожение»33 или пересечение, которые «производят одно» благодаря иллюзорной вуали/сублимированию воображаемой любви. Таким образом, любовь предлагает себя в качестве фиктивного объединяющего паллиатива, компенсирующего отсутствие сексуальных отношений.

Пятая речь принадлежит Агафону (194d-197e); согласно ему, Любовь — наиболее чувственный, прекрасный и юный из всех богов.
Как только он родился, между богами прекратилось всякое несогласие.
Любовь справедлива, рассудительна, мужественна и мудра — и она пробуждает эти добродетели в людях.
Согласно большинству критиков, главная характеристика речи Агафона — ее вязкий стиль, вероятно, следующий риторике Горгия.

Сократ начинает свою речь, вынудив Агафона признать, что тот вообще не понимает ничего из того, что только что сказал.
Это опровержение осуществляется в соответствии с сократовским методом — в виде иронических elenchos.
Затем Сократ пересказывает то, что ему поведала о любви жрица Диотима (201d-212c): любовь ни прекрасна, ни уродлива, ни плоха, ни хороша, ни смертна, ни бессмертна, но она «где-то посередине» (metaxu).
Любовь — дочь Бедности (Penia) и Способности34 (Poros).
Те, кто любят что-либо прекрасное, желают, чтобы оно принадлежало им навсегда.
Все люди плодотворны и все пытаются (вос)производить.
Красота стимулирует порождение, тогда как уродливость препятствует ей.
Именно через порождение смертные приобретают некоторую разновидность бессмертия: Любовь — стремление к бессмертию и, следовательно, к воспроизведению 35. Порождение существует не только в области тел, оно также интересует и души, в которых постоянно обновляются мысли и знание.
Плодотворные телом, порождают детей во плоти, тогда как плодотворные душой порождают знания, искусства и законы.
Диотима также прочерчивает восходящую траекторию, которой должен следовать любящий: от него требуется двигаться от любви к красоте единичного тела к красоте, которая проявлена во всех телах, и далее прогрессировать к любви к законам и институциям, науке, пока наконец он не достигнет созерцания красоты как таковой, бессмертной и неизменной.
Обычно эту речь приписывают самому Платону, учитывая то, что она, по-видимому, предполагает его теорию форм; предельный kalon 36, достигаемый любящим в конце последовательного процесса абстрагирования, избегает любой конкретной определенности и во многом совпадает с формой форм — благом-в-себе.
Лакан полностью убежден, что речи Агафона и Сократа должны читаться вместе.
Они четко дополняют друг друга.
В чем?
1. Агафон не просто низкопробный софист, он «прекрасно понимает, что он делает»37. Анализируя его речь и споря с обычными переводами различных мест, Лакан показывает, что основная цель Платона здесь — намеренное создание противоречий (aporia), вроде «когда любовь есть, любви нет».
Трагический поэт Агафон представлен настоящим ироником, если под «иронией» понимать намеренно спровоцированную «дезориентацию».
Послание Агафона (вероятно, направленное против его реального любовника Павсания) очевидно: «любовь не классифицируема, она никогда не находится на своем месте»38, любовь — это atopos39.
2. Агафон далек от того, чтобы служить диалектическим опровержением Сократа, он лишь соглашается с тем, что они говорили на двух разных уровнях, учитывая, что он сам говорил загадками (201c) 40.
Сам Сократ признает, что Агафон сказал «kalon logon» (198b), то есть прекрасную речь; через натянутый каламбур он также признает, что он был «горгонизирован» — то есть превращен в камень — ее «горгианским» стилем (198c).
3. Опровержение Сократа, являясь философской речью, сразу же переключается с любви на желание в качестве объекта исследования — а затем раскрывает взаимосвязь желания и нехватки: «желают того, чего сущностно не хватает» (200е) 41.
Это важный философский вывод, но философия не способна идти дальше: сократовская эпистема как состоятельное, «полностью прозрачное знание» 42 не может достичь Эроса per se.
4. Сократ знает, что episteme не может достичь Эроса.
Сократ, как известно, это тот, кто знает, что не знает, — тем не менее в этом диалоге, так же как и в «Лисии», он более конкретно предъявляет себя как того, кто ничего не знает, кроме «путей любви» 43.
Именно потому, что он знает, что такое любовь, он также знает, что его диалектический метод не может полностью ее раскрыть.
«Даже если Сократ знает, он не может говорить сам о том, что он знает, и он вынужден заставить говорить кого-то еще, кто говорит не зная» 44, — жрицу (Диотиму), через которую говорит Другой (боги).
Через изобретательное, хотя и несколько натянутое, сравнение Лакан ассоциирует «непрозрачное знание» Диотимы с бессознательным знанием.
Следовательно, сократовский переход от episteme к mythos влечет за собой имплицитное признание существования бессознательного: мифическая речь Диотимы — не что иное, как речь сократовского бессознательного 45.
Прямым следствием dioekisthemen, описанного в мифе Аристофана, — то есть «Spaltung, расщепления совершенно круглого первоначального существа» 46 — является возникновение некого знания, напрямую относящегося к любви; это знание избегает сократовской episteme и может быть артикулировано, только если Сократ «находится в зоне "он не знал"» 47.
5. Согласно Лакану, mythos должен в этом контексте интерпретироваться в соответствии с его изначальным значением mythos legein 48, то есть «как говорят», «что мы говорим в общем» об истине, не будучи способными обосновать, почему это истинно.
Таким образом, можно было бы сказать, что у Лакана имплицитно совпадают mythos и doxa, участвующие в функционировании бессознательного «он не знал».
В самом решающем месте своей интерпретации способности Диотимы говорить о любви через миф Лакан в числе прочего утверждает, что «любовь принадлежит полю <...> которое находится на том же уровне и имеет те же свойства, что и doxa, то есть <...> существуют дискурсы, поведения, мнения <...>, являющиеся истинными, даже если субъект о них не знает» 49.
Речи Сократа и Агафона, таким образом, оказываются весьма близкими: Сократ знает, но вынужден говорить, не зная, то есть через миф, doxa Агафона не знает, но, как говорит Лакан, «n'apas moins fort bienparle» 50.
6. В конечном счете, мы можем сказать, что все это приводит Лакана к двум фундаментальным выводам из слов Сократа-Диотимы:
а) в философских терминах любовь как желание (eros-desir) соответствует продолжающемуся откладыванию того, что является объектом желания (переход от тела к телу вообще, законы и т.д.), до момента достижения желанием «финальной идентификации» с самим kalon;
б) в терминах мифа любовь как любовь (eros- amour) — это дитя Пороса и Пении.
Пения — это именно то, что не есть Порос.
Пения является в буквальном смысле А-порией, тем, что своей неспособной сущностью конституирует тупик, противоречие 51.
Любовь, таким образом, это произведение Пороса и Апории.
Любовь является неким вторичным adaequa- tio, следующим за структурным inadequatio, — речь Агафона, таким образом, по меньшей мере частично, верна.
Inadequatio представляет собой предпосылку любви, фактически оно — его мать; когда Апория совокупляется с Поросом - способным, который не знает, что он зачинает Любовь (поскольку он пьян и спит), Апории нечего ему дать, кроме своей собственной нехватки 52.


Продолжение текста, здесь.

Tags: Лакан, Методология, Платон
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 3 comments