Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Category:

Лакан и Платон: «Le ressort de l'amour».


Начало текста, здесь.

ТО, ЧТО В ПЛАТОНЕ БОЛЬШЕ ЕГО САМОГО

Вскоре после окончания речи Сократа в дом, где проходит пир, шумно вваливается Алкивиад. Он откровенно пьян.
После веселой словесной перепалки с Сократом и Агафоном он объявляет, что не хочет возносить хвалу Эросу, но хочет хвалить Сократа.
Когда кто-либо встречает Сократа впервые, говорит Алкивиад, может показаться, что он похож на Силена или на сатира 53, однако его слова производят необыкновенный чарующий эффект.



Когда Алкивиад был молод, он попытался соблазнить Сократа, но потерпел неудачу — Сократ устоял перед всеми ухаживаниями, хотя, как известно, любил его.
Согласно Алкивиаду, никто не похож на Сократа; после неудачной попытки переспать с ним Алкивиад без малейшего сомнения подчинялся всем его приказам, подобно рабу (219е) 54.



Ответ Сократа на алкивиадовский панегирик неожидан: «Всю свою речь ты произнес <...> считая, что я должен любить тебя, и никого больше, а Агафона — ты, и больше никто» (222d).
И Алкивиад соглашается с интерпретацией Сократа.

Почему для Лакана этот эпилог так важен для общей экономики диалога?
Во-первых, потому, что Платон изображает здесь любовь, «как мы ее проживаем» 55, любовь в действии 56.
Базовый вопрос теперь не «что такое любовь?», но «как она работает?».
Во-вторых, что более важно, потому, что Платон неявно утверждает, что итоговая позиция Алкивиада определенно обеспечивает нас понятием любви, альтернативным Диотиминому восхождению к красоте/благу в себе.
Итак, почему же так важна итоговая позиция Алкивиада — после того, как его истинные намерения были раскрыты и даже признаны им самим?
Потому, что после Алкивиадовой похвалы Сократу (то есть признания Алкивиада в любви-переносе к «трибуналу Другого»57) и после сократовской интерпретации этого переноса — Лакан замечает, «что это, собственно говоря, [психоаналитическая] интерпретация»58, — Алкивиад в конце концов может желать реального.
Алкивиад становится тем, кем уже является Сократ, «l'homme du desir»59, то есть он перестает бояться кастрации 60.
Окончание диалога совпадает с окончанием протопсихоанализа Алкивиада.
И по этой же причине эпилог так важен для собственного понимания Лаканом любви в переносе.
В платоновском диалоге Алкивиад сравнивает Сократа с силенами, «какие бывают в мастерских ваятелей и которых художники изображают с какой- нибудь дудкой или флейтой в руках.
Если раскрыть такого силена, то внутри у него оказывается драгоценная вещь (agalma)» (215b) 61.
Метафора Силена и термин agalma являются центральными для лакановского прочтения этой сцены; анализант ведет себя в точности как Алкивиад в отношении Сократа: он приписывает скрытый драгоценный объект (агальму), то есть объект своего желания, аналитику.
Как запускается это желание?
И как происходит его переписывание в «реальное» желание по ту сторону переноса?
Какова связь между желанием и любовью в этом контексте?
Чтобы дать предварительный ответ на эти решающие вопросы, нам необходимо реконструировать отношение переноса между Сократом и Алкивиадом, развертывающееся в четыре этапа:
1. Сократ желает Алкивиада.
Сократ как erastes желает его, но он желает не только его.
В самом деле, он говорит: «С тех пор как я полюбил его, мне нельзя <...> взглянуть на красивого юношу» (213d).
Сократ уже является чистым желающим 62.
Напротив, Алкивиад хочет быть исключительным объектом его любви: он не понимает, что Сократ как чистый желающий ищет агальму, то есть объект желания, именуемый в психоанализе частичным объектом и который (пере)определяется Лаканом как объект "а" 63, как нечто, что, строго говоря, не наличествует в Алкивиаде (или в ком-либо другом), нечто, что «в Алкивиаде больше, чем он сам».
Именно из-за своего безразличия к индивидуальной особенности физической красоты лакановский реальный Сократ может, конечно, ассоциироваться с абстрактным учением Диотимы; тем не менее ниже я попытаюсь показать, что такое сравнение для самого Лакана в высшей степени проблематично.
2. Алкивиад начинает желать Сократа в качестве eromenos.
Алкивиад как eromenos желаем Сократом.
Но также избегаем им.
Алкивиад, следовательно, начинает желать Сократа именно тогда, когда он осознает, что Сократ желает его, в действительности не желая (то есть, в лакановских терминах, после того, как Сократ фрустрировал безусловное требование Алкивиада быть любимым 64).
Лакан замечает, что это затруднительная позиция для eromenos 65.
Алкивиад поэтому спрашивает Сократа: «Che vuoi?» 66, «Чего ты от меня хочешь? Почему ты хочешь от меня того, чего нет во мне?»
Таково начальное проявление желания Алкивиада.
Тем не менее на этом этапе его трансформация в erastes еще не произошла.
В отличие от Ахилла, здесь он не является чистым желающим, а его любовь остается воображаемой.
Он желает Сократа лишь для того, чтобы увериться, что Сократ, в свою очередь, желает его (и только его); цель его желания — подтверждение его проблематичной роли возлюбленного 67.
Иными словами, подобно Павсанию, Алкивиад по-прежнему предлагает обмен ценностями, не учитывающий какую-либо нехватку или избыток.
Тем не менее, в отличие от Павсания, он уже почувствовал нехватку, которая характеризует желание Сократа, — теперь ему необходимо с ней отождествиться.
Это единственный способ, которым Алкивиад может подражать Ахиллу: в самом деле, последний является чистым желающим, так как, помимо того, что он желает Патрокла, несмотря на то что последнего нет, он также соглашается с тем, что должен столкнуться с собственной нехваткой, то есть смертью, решив отомстить за Патрокла.
3. Сократ отрицает, что он — действительный объект желания Алки-виада, то есть он отказывается желать его в ответ как eromenos.
Сократ остается чистым erastes.
Лакан полагает, что он не может быть eromenos именно потому, что он знает, что такое любовь 68: другими словами, Сократ знает, что он является пустотой/ничем (ouden), что он лишь воображаемый замещающий объект (возникающего) реального желания Алкивиада.
Иначе говоря, он знает, что агальма «в нем больше, чем он сам», что любовь определяется тем, чего не хватает другому, а не тем, что у него есть.
В этом смысле, можно утверждать, что Сократ разыгрывает что-то вроде практического опровержения педагогической Павсаниевой любви — в той мере, в которой она базируется на «котировке ценностей», на обмене того, чем обладают влюбленный и возлюбленный.
Как полагает Лакан, внимательно комментирующий строки 218е-219а «Пира», Сократ отвечает на бесстыдные приставания Алкивиада следующим образом: «Ты хочешь обменять то, что в оптике сократовской науки является иллюзией <...> красоты [то есть прекрасное тело Алкивиада], на истину [то есть Сократову агальму]»;
с одной стороны, это будет просто нечестным, с другой — «будь осторожен, принимай вещи с большей осмотрительностью (ameinon skopei), чтобы не допустить ошибку; личность пред тобой, собственно говоря, ничто (ouden on). <...> Там, где ты видишь нечто, я — ничто» 69.
4. При помощи сократовской интерпретации случившихся фактов Алкивиад переживает их заново, рассказывая о них публично.
Он задним числом понимает, что Сократ не был / не есть реальный объект его желания и что теперь его желание перенацелено на Агафона.
И что более важно, он осознает, что его желание в действительности нацелено на то, что в Агафоне больше его самого, то есть на его агальму.
Согласно Лакану, Сократ иронически предвосхищает этот поворот, когда в начале «Пира» сравнивает Агафона с «полной чашей» (175е)70.
Это очевидный антифразис: как и Сократ, Алкивиад теперь готов признать, что Агафон не обладает никакой агальмой.
Алкивиад знает, что Агафон — лишь случайный объект его желания.
Таким образом, он принимает истину своего желания по ту сторону переноса.
Алкивиад стал чистым желающим / erastes, и одновременно «с ним происходит чудо любви»71.
Если двигаться дальше по пути, открытому лакановским прочтением «Пира», можно сделать следующие фундаментальные выводы:

1. Чтобы действительно желать, Алкивиаду нужно принять нехватку.
Субъект не просто желает того, чего ему не хватает, он желает нехватки, которой является желание; реальное желание — это, в конечном счете, желание смерти.
Это значит: желая агальму, или в лакановских терминах, объект "а", субъект желает (недостающий) объект, который является причиной желания всех других объектов (на воображаемом уровне).
Поэтому для Лакана объект "а" определяется как «объект-причина желания».
По этой же причине объект "а" для Лакана — это «объект-ничто, который создает что-то».

2. Именно потому, что Алкивиад действительно желает, он также потенциально способен действительно любить.
Для Лакана VIII семинара реальная любовь неким образом сублимирует реальное желание смерти, не стирая его: реальная любовь должна приспособиться к реальной нехватке.
В этом смысле любовь является посланником Реального, metaxu между порядком Реального (нехватки) и реальностью (в которой структурная нехватка необходимым образом завуалирована).

3. Сократ как аналитик a priori решил не любить, он «не входит в игру любви»72 — даже если бы он имел такую возможность.
Конкретнее, он отказывается быть любимым.
Но это не мешает ему желать: ведь существует специфическое желание аналитика.
«Если аналитик и воплощает ходячий образ <...> апатии, то лишь в той мере, в которой он подвержен желанию, более мощному, чем <...> непосредственный контакт с пациетом»73.

4. У «Пира» открытое окончание, мы не знаем, что произойдет дальше.
Мы не знаем, возникнут ли между Агафоном и Алкивиадом истинные любовные отношения (учитывая самодовольные и кокетливые финальные замечания Агафона (222е), это кажется маловероятным.).
Что мы знаем точно, так это то, что Алкивиад теперь может любить, ему необходимо лишь встретить другого чистого желающего, который согласится быть любимым.

Мы можем спросить себя: что же для Лакана является истинной, настоящей любовью?
Как он отличает ее от любви ложной, воображаемой?

Различие между «истинной» и «ложной» любовью так или иначе скрыто присутствует на протяжении всего творчества Лакана.
Если говорить упрощенно, «ложная» любовь — это любовь воображаемая, то есть нарциссическая 74.
Она должна возникнуть в психоанализе под маской любви-переноса 75.
Более того, воображаемая любовь полностью определяет нашу повседневную жизнь: она формирует и делает состоятельной нашу воображаемую идентичность, наше эго.
Последнее является лишь продуктом отчуждающего удвоения субъекта, основанием которому служит его способность идентифицировать себя со своим образом в зеркале (или с воображаемым другим, понятым как образ в зеркале).

Субъект захвачен образом человеческого тела, функционирующим как Gestalt.
Эго пытается осуществить невозможное совпадение с идеальным образом, отраженным в зеркале, этот процесс переходит в перманентное соперничество субъекта с самим собой — то есть с нарциссическим образом себя, с приманкой, создаваемой зеркалом.
Такое соперничество видно уже на уровне диалектики между ранним восприятием ребенком его фрагментированного тела и одновременным видением целостности зеркального тела.
С самого начала своей психической жизни субъект одновременно эротизирует свой собственный образ и конкурирует с ним, поскольку последний предлагает идеальное совершенство, которым субъект не обладает.
Нарциссизм и агрессивность тогда являются одним и тем же; позднее Лакан, как известно, создаст неологизм, в котором «быть в любви/очарованным (enamoure) и ненависть (haine) сливаются в единый термин — hainamoration»16.
Нарциссизм как таковой может быть определен как (самовлюбленное) отношение между субъектом и его собственным идеальным образом; агрессивность отлична от простой агрессии, понятой как насильственное действие (последнее — лишь одно из возможных проявлений); напротив, агрессивность является необходимым условием для уровня воображаемого у субъекта и никогда не может быть полностью ликвидирована 77. Возрастание агрессивности будет пропорциональным нарциссической интенсивности отношений субъекта со своим собственным идеальным образом.
Субъект, взятый в качестве эго, будучи лишь следствием отчуждающей идентификации с воображаемым другим, хочет быть там, где находится другой: он любит другого лишь постольку, поскольку агрессивно хочет попасть на его место.
Субъект затребует место другого как (недостижимое) место его собственного совершенства. Само собой разумеется, по этой же причине амбивалентные отношения также саморазрушительны 78.

Когда встает вопрос о «настоящей» любви, Лакан дает такие афористические определения: «Человек любит в том или ином существе то, что находится по ту сторону него, то есть, в конечном счете, то, чего ему не хватает»79 — и в параллель этому: «.любовь — это дар(ение) того, чем не обладаешь»80.

Как поясняет С. Жижек:
В любви я люблю кого-то из-за объекта "а" в нем/в ней, из-за того, что «в нем больше, чем он сам», — короче, объект любви не может дать мне то, что я прошу от него, поскольку он не обладает этим, поскольку это, по сути, избыток <...> и единственное, что тогда остается возлюбленному, — осуществить что-то вроде перестановки, превратиться из объекта в субъект любви, то есть вернуть любовь.
В этом и состоит, согласно Лакану, наиболее возвышенный момент любви: в этой инверсии, когда возлюбленный объект пытается освободиться от тупика своей позиции <...> отвечая на нехватку/желание влюбленного своей собственной нехваткой.
Любовь основана на иллюзии, что эта встреча двух нехваток может быть успешной 81.


В VIII семинаре Лакан использует мифологический образ: я хочу сорвать созревший плод. Моя рука тянется, приближается к нему, но все равно не может достать.
В определенный момент она встречается с другой тянущейся рукой.
Когда две руки встречаются, они как будто бы уже схватили плод, который влек их и все еще влечет 82.
По крайней мере, можно сказать, что перед нами такое понятие любви, которое, несмотря на сохраняющуюся ограниченность полем «иллюзии», тем не менее нисколько не препятствует появлению (субъективного) «чистого» желания (в форме желания Другого как объекта "а").
Любовь несет на себе знак реальной встречи с нехваткой, «шрам кастрации», как говорит Лакан 83.
Можно сказать, что для Лакана действительная любовь является результатом метафорического замещения, в котором «функция erastes, то есть влюбленного как субъекта нехватки, приходит на место, заменяет себя на функцию eromenos, то есть любимого [воображаемого] объекта» 84.
Erastes становится eromenos, замещая свой нарциссический объект любви своей собственной нехваткой.
Возникновение структурного inadequatio 85 между реальным желанием и его воображаемым объектом вместе с их принятием субъектом/влюбленным является предпосылкой любви и совпадает с полем трагикомедии 86.
Когда это происходит, eromenos трансформируется в erastes, то есть он начинает действительно желать, предлагая другому «то, чем не обладает»; это, по определению, может быть лишь собственная нехватка eromenos, его собственное желание, или, что то же самое, «то, что в нем больше него самого», агальма/объект "а", <встре>чаемые влюбленным. Таким образом, между нехватками достигается иллюзорное adaequatio.
В результате erastes ищет желание возлюбленного; то, что erastes желает, — это желание Другого.
Желание Другого как агальма — это «пружина любви» [le ressort de l'amour] 87.

Возвращаясь к «Пиру»: чудесный характер трансформации eromenos подчеркивается Лаканом в Федровой похвале самопожертвованию Ахилла; возникновение структурного inadequatio (то есть тупика, апории) в erastes, из которого может впоследствии возникнуть adaequatio, и является темой мифа о зачатии Пенией Эрота от Пороса.
Очевидно, оба партнера, вовлеченные в любовную связь, должны быть одновременно и erastes, и eromenos — поэтому отношение между Алкивиадом и Сократом никогда не может быть любовью 88.
Тем не менее, согласно Лакану, взаимоналожение нехваток далеко от того, чтобы породить хоть какую-то симметрию: моя рука встречает руку другого, в то время как тянется к третьему объекту; подлинные любовные отношения — menage a trois 89 между парой субъектов нехватки и агальмой/объектом "а" 90.
Напротив, два — число, активирующее агрессивный нарциссический мираж целостности.
По этой же причине, как я уже отмечал, действительная любовь является менее иллюзорной, чем воображаемая.
Благодаря метафоре любви оба партнера так или иначе осознают, что то, что они желали в другом, — это не субъект, а объект, который в любом субъекте больше, чем он сам.
И поскольку они оба занимают позицию, которая была позицией другого, то, что они желают через другого, — это, в конечном счете, то, что в них больше их самих, — объект-ни-что, обеспечивающий «экстимное» ядро их собственного бытия.
Тем самым, они уходят от желания в другом их собственного идеального образа 91.


Продолжение текста, здесь.


Tags: Лакан, Методология, Платон
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments