Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Ален Бадью. Философия события. Ч. 4.

8 События

6

Что сегодня возможно и, следовательно, необходимо снять с философии швы и провозгласить ее возрождение; что после долгой приостановки, которую повлекли за собою последовательно сменявшие друг друга разрушительные привилегии в отношении условий научного (позитивизм), политического (марксизм) и поэтического (от Ницше и до наших дней), вновь становится настоятельной конфигурация четырех условий, исходящая из полностью переделанной доктрины истины; что, в разрыве с повторяющимися объявлениями о “конце философии”, о “конце метафизики”, о “кризисе рассудка”, о “деконструкции субъекта”, задача состоит в том, чтобы подхватить нить современного разума, сделать еще один шаг в преемственности “картезианского размышления”,—все это было бы всего-навсего волюнтаристским произволом, если бы не оказалось, что смысл всего этого основывается на событиях, имеющих статус решающих и внезапных, хотя и согласно еще отложенным или ненадежным именованиям, в регистре каждого из четырех условий.
Именно события матемы, поэмы, мысли о любви и изобретенной политики и предписывают нам возвращение философии своей способностью обустроить интеллектуальное место убежища и сбора для того, что в этих событиях отныне именуемо.

I. По разряду матемы это событие составляет путь, ведущий от Кантора к Полу Коэну.
Он основывает центральный парадокс теории множественности и в первый раз целиком и полностью доказательно артикулирует его в различимом понятии неразличимой множественности.
Он решает в противоположном по сравнению с предлагавшимся Лейбницем смысле вопрос о том, подчиняется ли рациональная мысль о бытии как бытии верховенству языка или нет.
Сегодня мы знаем, что ни в коей мере и что, напротив, лишь учитывая существование произвольных, неименуемых, “родовых” множественностей, множественностей, не ограничиваемых никакими свойствами языка, имеем мы шанс подойти к истине бытия данной множественности.
Если истина образует дыру в знании, если тем самым не бывает знания истины, а бывает лишь производство истин, то дело тут в том, что продуманная в своем бытии математически (то есть как чистая множественность) истина является родовой, избегающей всякого точного обозначения, избыточной по отношению к тому, что оное позволяет различить.
Цена, которую надо платить за эту убежденность, состоит в том, что количество множественности претерпевает неопределенность, своего рода дефект разделительности, который и наделяет полнотой реальности само бытие: просто-напросто невозможно осмыслить количественное соотношение между “числом” элементов бесконечного множества и числом его частей.
Это соотношение имеет форму лишь блуждающего избытка: известно, что части более многочисленны, нежели элементы (теорема Кантора), но не представляется возможным установить какую-либо меру этого “более”.
Впрочем, именно на этом реальном пункте—блуждающем избытке в бесконечном количестве—и основываются великие ориентации мысли.
Номиналистская мысль отказывается от этого результата и допускает существование лишь именуемых множественностей.
Она предшествует тому событию в сфере матемы, о котором я говорю, и посему является мыслью консервативной.
Трансцендентная мысль верит, что определение множественной точки, помещенной над обычными мерами, урегулирует, зафиксирует “сверху” блуждание избытка.
Эта мысль терпит неразличимое, но только как преходящий эффект неведения по отношению к какой-то “высшей” множественности.
Тем самым она не утверждает избыток и блуждание в качестве закона бытия, она надеется на некий полный язык, полностью признавая, что мы им еще не располагаем.
Это мысль пророческая.
Наконец,родовая мысль полагает, что неразличимое является типом бытия всякой истины, и принимает блуждание избытка в качестве реальности бытия, в качестве бытия бытия.
Так как отсюда следует, что любая истина есть подвешенное к событию бесконечное производство, несводимое к установленным знаниям и определяемое только деятельностью
тех, кто верен этому событию, можно сказать, что родовая мысль является в самом широком смысле мыслью воинствующей.
Если здесь нужно идти на риск какого-то имени для события в сфере матемы, философскими современниками которого мы являемся, уместно будет сказать, что это событие—событие неразличимой, или родовой, множественности как бытия-в-истине чисто множественного (то есть как истины бытия как такового).

II.   По разряду любви, по разряду мысли о том, истины чего она на самом деле приносит, событием является творчество Жака Лакана.
Нам нет нужды вдаваться здесь дополнительно в вопрос о статусе психоанализа, вопрос, когда-то с оглядкой на позитивистский шов сформулированный в виде: “Является ли психоанализ наукой?”, и кjторый я выскажу скорее так: “Является ли психоанализ родовой процедурой? Принадлежит ли он к условиям философии?”
Отметим только, что, поскольку со времен Платона и вплоть до Фрейда и Лакана философскому познанию подлежали всего четыре родовые процедуры, было бы достаточно мотивированно и в некоторой степени оправдало бы частое высокомерие ярых приверженцев психоанализа, если бы последний потребовал от философии подходить к нему как к пятой такой процедуре.
И это была бы на самом деле революция в мысли, совершенно новая эпоха конфигурирующей деятельности философии.
Но если предположить, что психоанализ—не более чем строй мнений, опирающийся на институционные практики, отсюда будет следовать только то, что Фрейд и Лакан—на самом деле философы, великие мыслители, которые по поводу этого строя мнений внесли лепту в понятийное оформление общего пространства, где находят прибежище и собираются вместе родовые процедуры данного времени.
В рамках любой гипотезы за ними остается огромная заслуга по поддержанию и переустройству категории субъекта в те времена, когда разнородно подшитая философия по этому поводу пасовала.
На свой лад они окажутся продолжателями “картезианского размышления”, и нет никакой случайности в том, что Лакан уже в первых из своих главных работ выдвинул лозунг “возвращения к Декарту”.
Возможно даже, что они могли это сделать, только отказавшись от статуса философа или даже
объявляя себя, как Лакан, приверженцами антифилософии.
По своему положению мысль Фрейда и Лакана, безусловно, сопровождала, играя роль ее изнанки, десубъективирующую операцию века поэтов.
Подход к Лакану как к теоретику любви, а не субъекта или желания, может показаться странным.
Дело в том, что я обращаюсь здесь к его мысли строго с точки зрения условий философии. Вполне возможно (но количество и сложность посвященных им ей текстов все же симптоматично), что любовь не является центральным понятием в проявленности лакановского творчества.
Однако именно под углом трактующих ее мыслительных новаций его начинание и становится событием и условием возрождения философии.
Впрочем, я не знаю другой столь же глубокой теории любви со времен Платона и развитой им в “Пире” теории, с которой снова и снова вступает в диалог Лакан.
Когда Лакан пишет: “С бытием как таковым сталкивается при встрече именно любовь”, чисто онтологическая функция, которую он приписывает любви, отлично показывает, что он вполне осознанно вводит, оперируя по этому поводу философскими конфигурациями.
Дело в том, что любовь—это то, исходя из чего осмысляется Двоица в расколе господства Единого, образ которого она сохраняет.
Как известно, Лакан приступает к своего рода логической дедукции Двоицы полов, 'женской “части” и мужской “части” субъекта, к разделению, которое сочетает отрицание и кванторы всеобщности и существования, чтобы определить женщину как “не-все”, а мужской полюс как тем самым ущербный вектор Всего.
Любовь является эффективностью этой парадоксальной Двоицы, которая сама по себе пребывает в стихии не-отношения, раз-вязанного.
Она есть “причал” к Двоице как таковой.
Происходя из события встречи (того “вдруг”, на котором настаивал уже Платон), любовь плетет бесконечный, или незавершаемый, опыт того, что уже в этой Двоице составляет невосполнимое превышение закона Единого.
На своем языке скажу, что любовь влечет появление—в качестве безымянной, или родовой, множественности—истины о половом различии, истины, очевидно, высвобожденной от знания, в особенности от знания тех, кто любит друг друга.
Любовь есть производство, в верности событию-встрече, истины про Двоицу.
Лакан составляет для философии событие, поскольку он выявляет всевозможные тонкости касательно Двоицы, касательно образа Единого в развязанности Двоицы, и упорядочивает в них родовые парадоксы любви.
Кроме того, вскормленный своим опытом, он умеет и высказать, в соотнесенности и сравнении, к примеру, с куртуазной любовью, современное состояние вопроса о любви.
Он предлагает не только понятие, артикулированное в соответствии с зигзагами различия и его живой процедуры, но и анализ обстановки.
Вот почему антифилософ Лакан являет собою условием возрождения философии.
Философия возможна сегодня, только если она совозможна Лакану.

  III.  По разряду политики событие сосредоточено в историческом эпизоде, растянувшемся примерно с 1965 по 1980 год и увидевшем, как друг за другом следуют, по выражению Сильвена Лазарю, “смутные событийности” (что следует понимать как смутные с точки зрения политики).
Сюда относятся: Май-68 и его последствия, китайская культурная революция, революция в Иране, рабочее и национальное движение в Польше (“Солидарность”).
Здесь не место разбираться, были ли эти события с чисто фактической точки зрения счастливыми или пагубными, победившими или безуспешными.
Мы заведомо пребываем в неизвестности относительно их политического наименования.
За исключением, несомненно, польского движения, эти политико исторические обстоятельства тем более непрозрачны, что они представляли сами себя—в сознании своих действующих лиц, в рамках мысли, чей устаревший характер они в то же время провозглашали.
Так, Май-68 или культурная революция обыкновенно ссылались на марксизм-ленинизм, чье разрушение, как вскоре выяснилось,—в качестве системы политического представления—было вписано в саму природу этих событий.
Происходившее, хотя и осмысленное в этой системе, оставалось в ней неосмысляемо.
Точно так же иранская революция была вписана в зачастую архаизирующее исламское проповедование, тогда как ядро народных убеждений и их символизация повсеместно выходили за его рамки.
Ничто не засвидетельствовало лучше избыточности события—не только в отношении своего местоположения, но и в отношении имеющегося в его распоряжении языка,—чем этот диссонанс между непрозрачностью вмешательства и пустой прозрачностью представлений.
Из этого диссонанса следует, что рассматриваемые события еще не поименованы, или, скорее, что работа по их именованию (то, что я называю вмешательством в событие) еще не завершена, далека от завершения.
Политика сегодня—это среди всего прочего и способность, храняему верность, надолго стабилизировать это называние.
Философия подпадает политическому условию ровно в той степени, в какой то, чем она располагает в качестве понятийного пространства, оказывается однородным с той стабилизацией, собственный процесс которой строго политичен.
Видно, как Май-68, Польша и т. п. участвуют в снятии с философии швов: то, что здесь в политическом плане на кону, отнюдь не переносится в философию, как якобы было с “диалектическим материализмом” и сталинской политикой.
Напротив, избыточное измерение события и задача, предписываемая этим избытком политике, и обусловливают философию, поскольку ее долг—установить, что политически изобретенные наименования события совозможны с тем, что одновременно (иначе говоря: в нашу эпоху) осуществляет разрыв в строе матемы, поэмы и любви.
Философия вновь возможна именно потому, что она должна не диктовать законы Истории или политике, а лишь осмыслять современное пере-открытие возможности политики, исходя из смутных событийностей.

VI. По разряду поэмы событием является творчество Пауля Целана—и само по себе, и по тому, что оно удерживает на последней грани из всего века поэтов.
Симптоматично, что, именно ссылаясь на стихотворения Целана, такие разные мыслительные предприятия, как у Деррида, Гадамера или Лаку-Лабарта, возвещают неизбежность шва философии с ее поэтическим условием.
Смысл, который я вкладываю в эти стихотворения (и, в некотором смысле, уже в стихи Пессоа и Мандельштама), совершенно обратен.
Я прочитываю здесь поэтически высказанное признание, что поэзии самой себя уже не достаточно, что она требует освобождения от бремени шва, что она ждет философии, освобожденной от подавляющего авторитета поэмы.
Лаку-Лабарт окольным образом почувствовал это требование, выявляя у Целана “прерывание искусства”.
Это прерывание, по-моему, является прерыванием не поэзии, а поэзии, которой вверилась философия.
Драма Целана в том, что ему пришлось лицом к лицу столкнуться со смыслом в бессмыслии эпохи, с ее дезориентацией, прибегнув единственно к помощи поэмы.
Когда в “Анабасисе” он упоминает “подъем” к “слову-палатке: вместе”, он стремится за пределы поэмы, стремится к доле в какой-то не столь погруженной в метафорическую единичность мысли.
Императив, завещаемый нам этой поэзией, событие, отыскать которому имя она предписывает нам где-то в другом месте,—это поэтический призыв к воссозданию раздробленного собрания понятийной расстановки нашего времени, это формулировка в поэме конца века поэтов, о котором слишком уж забыли, что он не только составил славу этих поэтов, но и обрек их на мучения и одиночество, лишь усугубленное, а не уменьшенное подшившейся к ним философией.
Да, конечно, все основывается на том смысле, который приписывается встрече Целана и Хайдеггера, почти что мифическому эпизоду нашей эпохи.
Тезис ЛакуЛабарта—что оставшийся в живых еврейский поэт не смог... чего?
Смириться?
Выдержать?
Во всяком случае, пройти мимо того факта, что философ поэтов хранил в его присутствии, в любом присутствии, полнейшее молчание по поводу уничтожения евреев.
Ни секунды не сомневаюсь, что так оно и есть.
Но тут с необходимостью имеется и кое-что еще: идти на встречу с философом означало испытать то, чего “подъем” к смыслу эпохи мог ожидать от него во внепоэтической стихии.  Философ же возвращал в точности к поэме, так что поэт оказался перед ним более одинок, чем когда-либо.
Нужно понять, что вопрос Хайдеггера: “почему поэты?”, может обернуться
для поэта как: “почему философы?”, и если ответом на этот вопрос будет: “чтобы были поэты”, то тем самым удваивается одиночество поэта, которое Целан своим творчеством превратил в событие, поэтически потребовав от него освободиться.
Эти два значения их встречи, впрочем, отнюдь не противоречат друг другу.
Как мог Хайдеггер разбить зеркало стихотворения—что на свой лад делала поэзия Целана,—он, который не верил, что может истолковать свою собственную вовлеченность в национал-социализм, оставаясь в рамках политических условий?
Это молчание, помимо того что самым тяжким образом оскорбляло еврейского поэта, являлось также непоправимым философским упущением, поскольку доводило до высшей степени, вплоть до нестерпимости, уменьшающие и уничтожающие последствия шва.
Целан смог тут опробовать, что же в конечном счете сулит философский фетишизм поэмы.
Глубочайший смысл его поэтического творчества состоит в том, чтобы избавить нас от этого фетишизма, освободить поэму от ее умозрительных паразитов и возвратить в братство ее времени, где она отныне пребывала бы в мысли по соседству с матемой, любовью и политическим изобретением.
Событие заключается в том, что в тоске и отчаянии поэт Целан выявляет в поэзии путь этого возвращения.

Таковы события, которые обусловливают сегодня в каждой родовой процедуре философию.
Наш долг—произвести понятийную конфигурацию, способную собрать их вместе, сколь бы мало именуемыми и даже выявляемыми они еще ни были.
Как родовое Пола Коэна, теория любви Лакана, политика, верная Маю-68 и Польше, поэтический призыв Целана вне поэмы одновременно возможны для мысли?
Речь ни в коем случае не идет о том, чтобы подвести им общий итог; эти события разнородны, невыравниваемы.
Речь идет о том, чтобы произвести понятия и правила мышления,—возможно, донельзя далекие от всякого явного упоминания этих имен и свершений, возможно, как нельзя им близкие, не суть важно,— но обязательно такие, чтобы через эти понятия и правила наше время оказалось бы представимо как время, когда в мысли имело место то, что никогда прежде места не имело и что отныне способны разделить, даже того не зная, все, потому что некая философия устроила для всех общее прибежище из этого “имевшего место”.

9 Вопросы

По своему содержанию предлагаемый мною жест пересоставления философии щедро продиктован собенностями событий, затронувших четыре родовые процедуры (Кантор—Гедель—Коэн для матемы, Лакан для концепции любви, Пессоа—Мандельштам—Целан для поэмы, череда смутных событийностей между 1965 и 1980 годом для политического изобретения).
Большие концептуальные вопросы, вызванные неопределенностью этих обстоятельств мысли и которые надлежит философски спроецировать в единое пространство (в каковом будут осмысляться мысли нашего времени), по завершении событийной ориентировки выявляются достаточно отчетливо.
Впрочем, даже тогда, когда они отрицают за философией ее право на существование и полемизируют против систематичности, наши философы, хайдеггерианцы, современные софисты, метафизические лаканисты, доктринеры от поэзии, стремительно преумножающиеся сектанты,—все они работают над этими вопросами: не так-то легко избежать императива условий, пусть и непризнанных, ибо то, на чем они основываются, имело место.

Первый из вопросов—вопрос Двоицы вне его обычной, то есть диалектической, формулировки.
Я показал, что он поддерживает всю любовную аналитику.

Но очевидно, что он же находится и в самом центре политических новаций—в виде места, которое впредь должен занимать в них конфликт.
Классический марксизм являл собою резко выраженный дуализм: пролетариат против буржуазии.
Он сделал антагонизм ключом к любому представлению политики.
“Классовая борьба” и “революция”, затем, в государственном видении вещей, “диктатура пролетариата” служили арматурой для поля размышления о практических мерах.
Политика осмыслялась лишь постольку, поскольку движение Истории структурировалось существенной Двоицей, основанной на реальности экономики и эксплуатации.
Политика “сосредоточивала экономику”, что означает, что она организовывала стратегию Двоицы вокруг государственной власти.
Ее конечной целью являлось разрушение политической машинерии противника,
она подменяла разрозненные и более или менее мирные столкновения, противопоставлявшие на социальной почве эксплуатируемых и эксплуататоров, некоторым глобальным столкновением, при котором каждый класс оказывался спроецирован в представляющий его политический орган, классовую политическую партию.
В конечном счете разрешить этот конфликт могло только насилие (восстание или длительная гражданская война).
Но смутные событийности 60-70 годов как раз и поставили на повестку дня упадок, историческую неуместность этой мощной концепции.
Сегодня ищется мысль о такой политике, которая, имея дело с конфликтом, включая структурную Двоицу в свое поле деятельности, не имеет этой Двоицы в качестве своей объективной сущности.
Или, скорее, объективистской доктрине Двоицы (классы переходны по отношению к процессу производства) текущая политическая новация пытается противопоставить видение Двоицы “в историчности”, что означает, что реальная Двоица есть некоторое событийное производство, политическое производство, а не объективное или “научное” допущение.
Мы должны сегодня приступить к обращению вопроса о Двоице: сам тип понятия в его объективности (классовая борьба, двойственность полов, Добро и Зло...) станет тем, на что накалывается случайное производство, связанное с событием.
Случается Двоица, а не, как некогда, Единое; Двоица пост-событийна.
Единое (классовое единство, любовное слияние, Спасение...) было предоставлено человеку как его затруднение и задача.
Мы же скорее будем думать, что нет ничего труднее Двоицы, нет ничего более подчиненного одновременно случаю и верности труда.
Высший долг человека—произвести совместно Двоицу и мысль о Двоице, отправление Двоицы.

Второй вопрос—вопрос объекта и объективности.
Я показал, что определяющей функцией поэтов века поэтов было установить, что доступ к бытию и к истине предполагал отстранение категории объекта как органической формы предъявления.
Объект вполне может быть категорией знания, он служит препятствием пост-событийному производству истин.
Поэтическая дезобъективация, условие открытости к нашей эпохе как эпохе дезориентированной, обосновывает философское высказывание, которое в своей радикальной обнаженности звучит следующим образом: никакая истина не имеет объекта.
Фундаментальной тогда оказывается следующая проблема: влечет ли за собой отстранение категории объекта отстранение и категории субъекта?
Это, вне всякого сомнения, видимый эффект большинства стихотворений века поэтов.
Я отмечал плюрализацию, рассеивание субъекта у Рембо, его отсутствие у Малларме.
Субъект поэзии Тракля разве что занимает место смерти. Хайдеггер, подшившись к поэтам, имел все основания говорить, что невозможно помыслить современное местоположение Человека, исходя из категорий субъекта и объекта.
Напротив, Лакан был хранителем субъекта лишь постольку, поскольку он также перенял, переработал категорию объекта.
В качестве причины желания лакановский объект (по правде говоря, очень близкий своим несимволизируемым и частным характером “трансцендентальному объекту = х” Канта) является определением субъекта в его бытии, что Лакан разъясняет следующим образом: “Тот субъект, который полагает, что способен добраться до самого себя, чтобы указать на себя в высказывании,— не что иное, как такой объект”.
Можно резюмировать эту ситуацию, исходя из логики швов, какою та по сегодня направляла безбытие современной философии.
Философские учения, подшитые к своему научному условию, выше всего ставили категорию объекта, и объективность является их общепризнанной нормой.
Философские учения, подшитые к политическому условию, то есть варианты “старого марксизма”, либо полагают, что субъект “возникает” из объективности (переход, обычно заслугами Партии, от “класса-в-себе” к “классу-для-себя”), либо, куда последовательнее, отстраняют субъекта в пользу объективности (для Альтюссера материя истины принадлежит процессу без субъекта) и парадоксальным образом смыкаются с Хайдеггером, превращая субъект в простой оператор буржуазной идеологии (для Хайдеггера “субъект” есть побочный продукт царства техники, но можно сойтись на том, что на самом деле это также и царство буржуазии).
Для философских учений, подшитых к поэме или, более общим образом, к литературе, к искусству, мысль уклоняется и от объекта, и от субъекта.
Наконец, для лакановцев имеются приемлемые понятия и того и другого.
Все сходятся в единственном пункте, каковой является столь общей аксиомой философской современности, что я могу к ней только присоединиться: в любом случае не стоит вопрос об определении истины как “адекватности субъекта и объекта”.
Все расходятся, когда речь заходит о том, чтобы на деле осуществить критику адекватности, поскольку не достигли согласия о статусе терминов (субъект и объект), между которыми эта адекватность действует.
Заметим, что эта типология оставляет незанятым одно из мест: место той мысли, которая поддерживала бы категорию субъекта, но при этом позволяла бы поэтам отстранить объект.
Задача подобной мысли состоит в том, чтобы произвести такое понятие субъекта, которое не поддерживалось бы никаким упоминанием об объекте, субъект, если можно так выразиться, без визави.
У этого места плохая репутация, поскольку оно вызывает в памяти абсолютный идеализм епископа Беркли.
И однако же, как будет понятно, я стремлюсь к тому, чтобы его занять.
В свете возможного возрождения философии я считаю центральной проблему субъекта без объекта, точно так же как дезобъективация, отъединив истину от знания, послужила основой для века поэтов и тем самым определяющей критикой позитивистского и промарксистского швов.
Впрочем, я полагаю, что одно-единственное понятие, понятие родовой процедуры, объединит в себе дезобъективацию как истины, так и субъекта, в результате чего субъект предстанет просто-напросто конечным фрагментом некоторой пост-событийной истины без объекта.
Только на пути субъекта без объекта и сможем мы заново начать “картезианское размышление” и вместе с тем остаться верными приобретенному в век поэтов опыту—верными чисто по-философски, то есть неподшито.
Как я убежден, именно к подобному движению мысли и призывают стихотворения Пауля Целана, особенно тот таинственный наказ, который сочетает в себе идею, что доступ к бытию не есть открытый, царский путь объективности, и идею об изымательской заболеваемости метками, надписями на обманчивой протяженности чувственного дарения:

Смысл тоже приходит
по более узкой просеке
которую торит
самая смертельная из
воздвигнутых нами меток.


Третий вопрос—вопрос о неразличимом.
Суверенность языка является сегодня общепринятой догмой, хотя между “точным языком”, о котором грезят позитивисты, и “поэтическим речением” хайдеггерианцев лежит не одно только недоразумение по поводу сущности языка.
Чтото вроде пропасти разделяет полный номинализм Фуко и доктрину символического у Лакана.
С чем, однако же, все согласны, будучи вписаны в то, что Лиотар называет “большим языковым поворотом” западной философии, так это с тем, что на рубежах языка и бытия ничего нет и что либо существует некая возможность “собирать бытие” в языке; либо то, что есть, является таковым, только будучи поименованным; либо бытие как таковое избавлено от языка, что никогда не имело иного смысла, кроме передачи его другому языку, будь то языку поэта, Бессознательного или Бога.
Я уже указывал, что в этом пункте нас ведет единственно матема.
Современная убежденность—та же самая, что и у Лейбница: тут не было бы неразличимого для мысли, если понимать под “неразличимым” явное понятие того, что избавлено от языка.
О том, что избавлено от языка, невозможно иметь ни понятия, ни мысли.
Именно по этой причине несимволизируемое реальное у Лакана оказывается “ужасом”, точно также как тому, что случается так, как случается, Лиотар считает нужным дать имя “фразы”.
Неименуемое лучше держать от мысли подальше.
В конце своего “Трактата” Витгенштейн выдвинул версию “принципа неразличимости” Лейбница, вызвавшую общее согласие: “О том, о чем невозможно говорить, нужно молчать”.
А ведь со времен события в области матемы, каковым стали операторы Пола Коэна, нам известно, что это как раз таки и возможно—произвести понятие неразличимого и установить при некоторых условиях существование множественностей, которые подпадают под это понятие, множественностей “родовых”.
Таким образом, просто-напросто не верно, что о том, о чем не можешь говорить (в том смысле, что нечего сказать для его уточнения, для наделения его какими-либо выделяющими свойствами), надо молчать.
Напротив, нужно его наименовать, нужно его различить как неразличимое.

Если мы принимаем, что находимся под действием математического условия, мы уже не должны больше обязательно выбирать между именуемым и немыслимым.
Мы не подвешены больше между тем, чему есть объяснение в языке,
и тем, о чем имеется лишь невыразимый или даже невыносимый опыт, побеждающий рассудок.
Ибо неразличимое, если оно подрывает разделяющую мощь языка, тем не менее предлагается в понятие, которое может демонстративно диктовать законы его существованию
Отсюда можно вернуться к объекту и к Двоице и показать глубокую связь, существующую между тремя нашими проблемами.
Если истине нечего делать с категорией объекта, то как раз потому, что в качестве результата бесконечной процедуры она всегда является неразличимой множественностью.
Если Двоица чужда всякому объективному основанию политики или любви, то дело тут в том, что эти процедуры имеют целью неразличить экзистенциальные или общественные подмножества, а не бросить их “на” то, что господствует над их положением.
Дело в том, что любовь скорее пополняет жизнь, чем связывает ее с какой-то другой.
Дело в том, что политика, исходя из основывающего ее события, стремится разграничить неразграничиваемое, заставить существовать в множественности людей, установленный языккоторых не может ухватить ни их общность, ни интересы.
Если, наконец, Двоица есть производство, а не состояние, то дело тут в том, что отличаемое ею шаг за шагом от ситуации, в которой правит Единое, есть не “другое Единое”, а имманентная фигура того, что не было сочтено.
Философия должна сегодня связать отстранение объекта, обращение инстанции Двоицы и мысль о неразличимом.
Она должна на пользу единственно субъекту покинуть форму объективности, принять Двоицу в качестве случайного и стойкого потомства события и отождествить истину с чем угодно, с безымянным, с родовым.
Узел этих трех предписаний предполагает сложное мыслительное пространство, центральным понятием которого является понятие субъекта без объекта, само оказывающееся следствием существования родового как обретения в самом бытии верности пополняющему его событию.
Подобное пространство, если нам удастся его установить, соберет современную фигуру четырех условий философии.
Что касается его формы, предлагаемый мною философский жест—платоновский.

Читать дальше
: Ален Бадью. Философия события. Ч 5.

Tags: Бадью, Методология, Методология марксизма
Subscribe

Recent Posts from This Community

  • Названа возможная причина утечки воздуха в российском модуле МКС

    Источник, приближённый к космической индустрии, поделился сведениями о возможной причине утечки воздуха в отечественном модуле «Звезда»…

  • Теория упорядочивания2

    2. О новой теории познания для синтеза знания Теория упорядочивания должна предсказывать новую организацию, которая послужит зародышем нового…

  • О пандемии

    Информация к размышлению. На фоне ужасного коронавируса интересно посмотреть вклад его в мировую смертность. Взяты данные за первый квартал 2021…

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments