analitik_2009 (analitik_2009) wrote in m_introduction,
analitik_2009
analitik_2009
m_introduction

Categories:

Целков Олег: "Мой персонаж первооснова человечества".


Начало текста, здесь.

Про Париж.

Это очень замечательный город, потому что как бы во Франции ты ни выглядел, как бы ни был одет, был бы трезвым или пьяным, никому до тебя нет дела.
После жизни в Советском Союзе, где до меня было дело большому количеству людей, во Франции меня никто не трогал.
Я заметил, что это развитая нация.



Во-первых, они тебя не трогают, во-вторых, никто к тебе неожиданно с бутылкой водки и огурцом не придет.


Однажды я остался дома один и работал в прекрасном настроении. Раздался звонок. Я очень удивился.
Открываю дверь, а на пороге стоит моя теща и говорит: «Здравствуй. Я здесь рядом живу, заходи, как будешь проходить мимо».
Держа кисточку, я возвращаюсь к холсту и говорю ей, что французы за две недели договариваются о встрече.
Она мне отвечает: «А я не могу в этой Франции жить! Что это вообще за люди такие?!»
Я так разозлился за Францию, которую очень полюбил, и ответил: «А знаете, что вы мне сейчас очень помешали, мне было так хорошо одному, я рисовал картину, у меня были покой и радость, и вот вы взяли и одним махом нарушили и считаете, что это правильно, что это по-русски, по-нашему!»
Несколько арт-критиков заметили, что с течением времени картины Целкова слегка изменились: контуры стали острее и у его образов стало больше глаз. «Может быть, стали острее, я и на язык стал острее.
Наработал какие-то шаблоны; как говорила Ахматова – пластинки, анекдоты, байки.
У моих образов действительно появились лишние глаза, я еще не знаю, почему так, но не от того, что они стали более зрячими, скорее, наоборот.
Одно я могу сказать: когда приехал на Запад, я думал, что мой персонаж рожден при социализме, но уже тогда я догадывался, что он был всегда.
Он первооснова человечества.

Вот и родился этот образ.
Если бы это было просто, то это была бы карикатура Кукрыниксов из газеты «Правда», где Гитлер и Геббельс чинят черную пропаганду, но это не они в образе.
Картины говорят нам, что не так-то мы и просты, как нам кажется.
Я предполагаю, что многие люди испугались бы, если бы им предоставили полную свободу.
Они бы, так же как крестьяне после отмены крепостного права, не знали бы, куда им идти и что им делать.

Но среди них рождались очень редкие личности, которые потом прославились своими жуткими чудачествами, – Степан Разин, Емельян Пугачев.
Они родились свободными.
Вот, значит, и я родился свободным».

вопрос: Год назад ты напророчил, что рынок современного русского искусства рухнет. Так оно, похоже, и происходит...

ответ: Я не специалист по рынку.
Я плохо себе представляю, каким образом организуются цены и каким образом диковинных художников возносят в вершинный ряд.
Я просто удивился его подъему и решил, что в этом есть элемент случайности.

в: Ты один из немногих наших живописцев, сохранивший на аукционах прежний уровень цен.

о: Как говорил мой товарищ, художник, "я просто счетчик себе набил". Меня еще в 1957 году все знали в Питере, а когда я переехал в 60-м в Москву, ко мне в Тушино каждый день на трамвае приезжали посетители. Всякие среди них были, но я никому не отказывал.

в: Один из крупнейших в мире арт-дилеров Давид Нахмад, в коллекции которого аж пятьсот Пикассо, только что заявил: "Современное искусство - это сплошное надувательство".


о: Давным-давно в Эрмитаже была выставка Пикассо.
Тогда мне это показалось таким убожеством, выдрючиванием, бездарностью!
Да еще его работы были обиты какими-то реечками, а я привык видеть картины в золотой раме!
А сейчас я понимаю, что Пикассо временами гениален.
До Пикассо в том же Эрмитаже выставляли Сезанна.
В России его никто не видел, его имя шептали по углам.
Репродукции продавали поштучно, вырывая из книг.
Глядя на Сезанна, я хлопал глазами и думал: "Люди с ума посходили, что ли? Что за мура!".

в: Значит, через полвека то, что сегодня выглядит "чушью собачьей", может стать гениальным?

о: Возможно, это окажется шедевром, и мы получим от него большое эстетическое удовольствие.
А его творца объявят новым Сезанном или Пикассо.
Есть же современные гениальные художники.
Например, умерший американец Барнетт Ньюман уже классик.
Он брал гигантский холст, справа рисовал на нем две черные линии, а через четыре метра - одну линию пунктиром.

в: И ты считаешь это гениальным?

о: Да. И я скажу тебе, в чем гениальность.
Он неспроста берет холст 3х7 м.
Ньюман осмеливается создать пространство, где нет ничего.
Он создает новую гармонию, которую мы, может быть, встречали в природе. Одно дерево стоит здесь, другое - там. А посередине пусто - небо без облаков.


в: Я тебе такую же гармонию могу изобразить прямо сейчас.

о: Не сможешь!
Вот посажу тебя и скажу: "Попробуй! Только так, как это до тебя никто не делал".
И ты не сумеешь.
Потому что надо знать все, что было сделано раньше, и придумать нечто принципиально новое.
Нормальный человек должен быть серым

в: Твои работы всегда имели политическую окраску, вписывались в "развенчивание" коммунистического строя.


о: Это не так.
Я развенчиваю совковость, существующую во всех странах и эпохах.
Человечество в целом - серое.
Впрочем, нормальный человек должен быть серым.
Звезды с неба хватают единицы.

И бывают очень несчастны.
А серость позволяет себя дурачить властям и откликаться на клич "Бей жидов, спасай Россию!".
Когда человек один, ему трудно проявиться, а в стаде он чувствует себя сильным.


в: То есть совок - явление универсальное и бессмертное?

о: Так всегда было, есть и будет.
Но есть эпохи, когда совковость приобретает доминирующее значение.
Совок - потерянное существо, несчастное и страшно агрессивное.

Оно ненавидит соседа, у которого корова не сдохла, ненавидит того, кто сумел денег нахватать.

в: Правда, что ты отказался от звания российского академика?

о: Отказался. Я считаю, что получать звания могут только военные и менты.

У них так поддерживается дисциплина, приказной порядок.
Я не могу себе представить "народного художника Франции Пабло Пикассо".

в: А в советскую эпоху были замечательные мастера?

о: Безусловно. Например, Петров-Водкин, Кончаловский, Крымов, а также очень талантливые - Коржев, Пластов.
Из работ тех, кто был совсем советским, назову картину Лактионова "Письмо с фронта".
Она получилась помимо воли автора - такие вещи бывают.
В ней поразительное мастерство и настроение.

в: Мэтр Илья Кабаков писал, что в свое время Целков в глазах московских художников был подобен Моцарту в классической легенде: картежник, гуляка, "черная богема", но сколько написал и как бессознательно гениально...

о: Я с 20 лет являюсь пьяницей.
Сейчас я перешел на ежевечернюю выпивку, а раньше, бывало, пил с 8 утра.
Я знаю, что такое пивные ларьки, знаю, как алкаши, опухшие и дрожащие от утреннего холода, ждут кружку пива.
И в подъезде я пил из горла вермут за рубль двенадцать, доставая бутылку из кармана пальто.
Но я никогда не пьянел и не валялся на земле.
Я могу выпить безумно много.

в: Винные подвалы в твоем парижском доме не пустуют?

о: Нет. Каждый день бегать за бутылкой я не люблю. Поэтому заказываю оптом 25 винных сосудов с краником по 10 литров в каждом.

в: Неадекватность результатов намерениям - вот что характерно для художников 1960-х годов, утверждал тот же Кабаков.

о: Намерений быть не могло - мы жили в консервной банке, в фанерном ящике.
Не знали, что было вокруг.
Какие могут быть намерения у человека, который букв не знает?
Но стремление не быть в системе было практически у всех.


в: Некоторые зубоскалы утверждают, что с годами ты становишься похож на героев своих картин.

о: Я стал наголо бриться, мои глаза превратились в щелочки, как у героев моих картин. Большинство художников пишут лица, похожие на их собственные.
Нам свойственно придавать свои черты персонажам - и в этом нет ничего плохого.


в: Мне кажется, в твоих работах есть что-то от Гоголя...

о: Наверное, есть. Гоголь ведь фантасмагоричен.
Правды, как таковой, в нем нет. Возможно, у меня тоже нет правды. То, что я делаю, - это байка, притча, сказ.

в: Удалось ли тебе самовыразиться за более чем полвека творчества?

о: Раньше, когда парусник приближался к берегу, на мачту забирался юнга и кричал: "Земля!". Так и я в свои 74 года могу крикнуть: "Вот она, земля!".
Правда, я не до конца осознаю, что делаю. Чем больше мне лет, тем меньше я понимаю, куда я шел.

в: Тебе что-нибудь мешало в Советской России - строй, идеология?

о: Я сделал так, чтобы мне не мешал никто.
Я нигде не работал и даже нигде не учился, мог заниматься только творчеством.
Режиссер Николай Павлович Акимов подарил мне свой плакат с надписью: "Дорогому ученику, который учился совсем не тому, чему я его учил".

в: Когда Пикассо спросили, откуда идет его искусство - от сердца или от ума, он ответил: "От яиц".
А ты что можешь сказать об истоках своего творчества?


о: Иногда я смотрю на работы какого-то художника и думаю: "Хороший во всех смыслах, но вот на яйца слаб".
Сам я, стоя у холста, чувствую себя вот таким конем с яйцами - сильным, крепким, настоящим.


в: Тридцать с лишним лет назад ты перебрался в Париж. Но родина тебя не забывает - то одну награду вроде "Триумфа" тебе подкинет, то другую. А ты от нее, родины, дистанцировался...

о: Я вообще дистанцировался от всего на земле, включая родину. Предпочитаю иметь отношения дружеские. Я не люблю, когда меня целуют в губы.

в: По случаю твоего 70-летия на родине - в Третьяковке и в Русском музее организовали твои выставки.

о: Нашелся человек, который взял на себя все расходы.
Но вообще у меня нет любви к выставкам.
Вот если через 50 лет кому-то придет в голову сделать мою экспозицию в престижном месте, я "оттуда" скажу: "Вот это да, старик! Жму себе руку!".
Если искусство настоящее, то со временем оно всплывет - пусть даже из-под земли. Однажды Мандельштам сказал своей жене: "Если я напишу гениальные стихи, не надо их записывать. Они просто на ветру. Они не умрут".
Так и холсты: если гениальные, они не умрут.

в: На выставку Пикассо, которая последние дни в Париже работала круглосуточно, очередь стояла и в два часа ночи. Искусство стало массовым зрелищем, ширпотребом. А раньше оно волновало, звало.

о: Искусство вообще волновать и звать никуда не должно. Волновать и звать должны политики и ораторы. Искусство - это письмо в бутылке, брошенное в море жизни для последующих поколений..

в: В Париже идет выставка русского авангарда из коллекции грека Георгия Костаки. Он ведь покупал твои работы?

о: В 1957 году он купил у меня две картины.
За одну заплатил месячную зарплату моего отца - 150 рублей, а за другую - моей мамы - 100 рублей.
По тем временам это были большие деньги.
Картина стоила рублей двадцать.
Одну картину он оставил себе, а вторую подарил канадскому послу.
Совсем недавно работа, попавшая к послу, вернулась из небытия.
Ее продали на аукционе за 279 тысяч долларов.

в: Художники ревниво относятся к успехам своих коллег. Ты, наверное, не исключение?

о: Я не радуюсь и не интересуюсь их успехами, ибо то, что они называют успехом, для меня никакой не успех. Будущее все покажет.

в: Но ты же ходишь на выставки коллег?


о: Хожу. Бывает, промелькнет мысль: "Жаль, что меня не выставили". Но я стараюсь гнать ее подальше. У каждого человека собственный путь, судьба, удача. И еще неизвестно, где удача, а где неудача.

в: Разве ты человек, лишенный тщеславия?

о: Нет, я человек, лишенный глупости.
Главное - быть подальше от властей


в: Считаешь ли ты сегодня своей родиной Францию?

о: Мой дом, моя нора - и в парижской квартире, и в деревне, в Шампани.
В деревне я и за ворота не выхожу, для прогулки мне хватает дворика.
Из квартиры мне тоже досадно выходить на улицу. Что я там не видел? Только башмаки протирать. Но каждый четверг - это мой день отдыха - я хожу по галереям.

в: И что же тебя там удивило в последнее время?

о: Современное искусство полно неожиданностей.
Всегда натыкаешься на что-то необыкновенное.
Изобретают уже не картину, не скульптуру, а нечто пространственное.
Я не понимаю, где галерейщики находят таких художников?!
Один, например, создал ведьму, которая сидит на корточках, расставив ноги, в очень неприличной позе.
У нее из шеи рога оленьи растут, а на рогах бельишко сушится...

в: В чем счастье художника - сказать новое слово? Оставить свой след?

о: Во-первых, не быть ни от кого зависимым.
Во-вторых, не быть академиком.
В-третьих, не быть богатым.
Потому что богатство жизнь не облегчает, а очень отягощает.
Но самое главное - быть подальше от властей, от государства, армии, суда.

И жить не на Елисейских Полях, а там, где живут нормальные люди.

в: У тебя нет ни российского, ни французского гражданства. Почему ты решил остаться апатридом и жить с нансеновским паспортом?

о: Это не поза, а принцип. Я отказался брать французский паспорт. Франция - прекрасная страна, которая приютила меня.
Зачем я буду ее оскорблять, выдавая себя за французика из Житомира?!
Первая русская эмиграция не брала французского гражданства.
Я продолжаю их традицию.
Мне говорят: "Паспорт - это формальность".
Согласен, формальность.
Я дурак, но уважаю себя за подобную дурость.
Я не какая-то б... которая за три копейки каждому дает.

вопрос: Неужели ваши полотна действительно стоят таких денег?

ответ: В отличие от других русских художников я до последнего времени в аукционах не участвовал.
И неожиданно года два назад мои картины удачно продались на Sotheby's.
Аукционщики решили, что сумеют на этой волне хорошо заработать.
В результате я себя чувствую чеховским чиновником, который пьяненьким попал под лошадь и теперь радуется, что его имя пропечатали в газете.

в: Недавно вы утверждали, что рано, мол, русским художникам лезть на торги.

о: На аукционы обычно выставляют произведения, созданные много лет назад.
Сегодня в числе таких художников оказался Айвазовский.
Он всегда пользовался большой любовью у так называемых простых людей, хотя и профессионалы его достаточно высоко ставят.


в: В этом году вы отмечаете юбилей — 30 лет жизни в Париже...

о: В Париж по гостевой визе вместе с семьей я прибыл из Вены 21 ноября 1977 года. Думал, что Запад весь разрисованный, конфетный.... и был потрясен черным вокзалом, грязными домами, улицами без фонарей.

в: Что было для вас самым главным за эти парижские годы?

о: Полная личная свобода, полное отсутствие каких-то политических навязываний, независимость от диктата — как надо жить и что делать, "кто не работает, тот не ест" и т.д.

в: Каков был ваш первый заработок?

о: Еще в Москве ко мне явился человек из Англии, чтобы купить картину.
У меня уже была виза, и я предложил ему встретиться в Париже.
К моему величайшему изумлению, он отвалил за три картины 55 тысяч французских франков. Тогда мне казалось, что на эти деньги я проживу всю оставшуюся жизнь.
Потом появился на горизонте американский коллекционер рижского разлива Эдуард Нахамкин, который начал покупать мои картины, чтобы продавать в своей галерее.
Не по 55 тысяч, конечно, а значительно дешевле.
Но я и не рассчитывал на большее.
Я же не для того делаю картины, чтобы за них деньги получать. Особых претензий у меня никогда не было.
В Париже я снимаю все ту же квартиру, в которую въехал 30 лет назад.

в: Но у вас есть собственное поместье...

о: Есть крестьянский дом в самом немодном месте Франции — в Шампани, но где виноградников уже нет.

в: Вы так и не овладели французским. Не комплексуете по этому поводу?

о: Это у меня генетическое.
Я был отличником в школе, но не мог осилить английского, не запомнил ни одной фразы.
В Париже я бросился учить французский — снова не получилось.
Обхожусь как-то. Я знаю отдельные слова. Чего сказать не могу, то нарисую.

в: Но ведь вы лишены возможности общения с крестьянами в вашей деревне?

о: Мы же с ними на философские темы не рассуждаем. Они научили меня таким словам, как "трава", "дерево", "ветка".
Они приходят ко мне что-то подрезать, траву покосить. У меня в деревне стоит литров двести вина.
Оно снимает давление. И крестьянин приходит ко мне и спрашивает: "Где у тебя медикамон?" — "Вон стоит бачок, бери стаканчик".

в: Вы и сами таким способом снимаете давление?

о: Снимаю. Каждый вечер. И печень в норме. Первый стакан выпиваю в 6 вечера, и начинается отдых: смотрю на холсты, думаю, что завтра буду делать.

в: Каждый четверг вы совершаете обход основных парижских галерей. Что интересного сейчас в искусстве?


о: Я их обхожу не как искусствовед, а как бродяга или зевака.
Я часто и фамилий не запоминаю, а просто пялю глаза. Иногда вообще не понимаю, что выставляется.
Однажды я повел московского гостя в одну большую галерею. Там была выставлена куча земли.
В другой крупнейшей галерее на стенах прикрепили куски разбитого зеркала. Последний писк.

в: Дурачат публику?

о: Совсем нет.
Вот я иду и отражаюсь в зеркалах — получаются фрагментарные картинки, которые постоянно меняются, живут.
По своей концептуальности это гениально.
Современное искусство не всегда можно повесить на стенку.

Есть художники, которые в пустыне делают скульптуру из песка.
Они ее фотографируют с самолета, а потом ветер ее сметает.
Сейчас художником быть проще, чем раньше.
Им можно стать, не умея рисовать.
Даже великим мастером.
Знаменитый Джексон Поллок наверняка академий не кончал... Картина — форма общения между людьми.
Это письмо в бутылке, которую ты бросаешь в океан. И рано или поздно его найдут и прочитают.

в: Принято считать, что ваши герои — знаменитые "целковские рожи" — вышли из Гоголя: "Неча на зеркало пенять, коли рожа крива"...

о: Это имеет ко мне отношение... Человечество всю свою историю зверствует.
То призывают "бить жидов", то преследуют лиц кавказской национальности.
Это же позор!
Меня, чье детство пришлось на военные годы, больше всего устрашила война.
Для меня День Победы — это день великой скорби по убиенным.


в: Значит, герои ваших картин порождены кошмарами человеческой жизни?

о: Жизнь трагична и ужасна.
В ней очень мало радости. Чтобы было веселее, надо либо ничего не хотеть, либо хотеть только достижимого.

в: Можно ли, прожив большую часть творческой жизни на Западе, оставаться русским художником?

о: Ну а где прожил всю жизнь Тургенев?
Маяковский пишет, что о зиме лучше писать летом, а о лете — зимой.
"Мертвые души" лучше всего сочинять в тепленьком и благополучном Риме.
Мои картины — это не то, что я должен подсмотреть в России.
Они рождаются в душе.

Это культура целого этноса, которая заложена в нас генетически.
В живопись толкнул меня пинком под зад и Малевич своими крестьянскими работами, которые я копировал. Кое-чему меня научил и Лактионов.
Была и западная подпитка — Рембрандт, Рубенс.

в: Но разве 30 лет жизни в Париже никак на вас не повлияли?

о: Никак. Я просто увидел более высокий уровень быта. В метро никто никого не толкает локтями, а дверь при входе или выходе придерживают.

в: У вас есть знаменитый "Автопортрет с Рембрандтом". Что бы вы сказали при встрече великому голландцу?

о: Я бы сказал ему: "Рембрандт, ты мой родной, и мы с тобой празднуем день рождения в один день".

в: Вашего друга Евтушенко в Париже узнают даже чернокожие. Вам бы не хотелось такой славы?

о: Евтушенко нравится быть знаменитым, а Пастернак говорит, что это некрасиво. А Женя считает, что очень даже красиво. Я бы, наверное, умер, если бы меня узнавали на каждом шагу.

в: На историческую родину вы возвращаться не собираетесь?


о: Не собираюсь.
Когда я в последний раз приехал в Россию, то ничего не узнал.
Даже своего двора в Тушине.
Мне непонятны там люди, я их опасаюсь. Не знаю, как к ним обращаться.
Ничего не знаю. И еще один момент.
В России нет дешевого красного вина, а везти туда его накладно.
И если я буду каждый день выпивать по паре бутылок сам, а у меня еще все время гости, то никаких денег не хватит...

- С каким настроением вы едете в Москву?

Олег Целков: Мне, конечно, очень приятно получить эту премию.
Тем более что в 2004 году, когда в Третьяковке была моя выставка, я думал, что больше в Москву не поеду.
Потому что когда приехал на эту выставку, то понял, что в своей стране я стал иностранцем.
Я потерял друзей, знакомых, утратил пульс московской жизни.
Страна-то осталась, но то, что было раньше, ушло под воду, как Атлантида.
К сожалению, наше поколение уже закончило активную плодотворную деятельность. Появился другой слой культуры.
Даже живопись сегодня другая, нежели в годы, когда я чувствовал себя в России хозяином положения.
В результате я оказался "не в строю".

- Вы единственный из русских художников, живущих за границей, удостоенный "Триумфа"?

Целков: Кажется, да.
Я был просто ошарашен, и когда мне сообщили, решил, что кто-то пошутил.
Я приехал в свою деревню в Шампани, вошел в дом, и раздался звонок из Парижа.
Моя теща сказала, что звонил некто музыкант Спиваков и объявил, что под его председательством Олегу Целкову присуждена премия.

- Как же вы едете в Москву, когда у вас нет ни русского, ни французского паспорта?


Целков: Действительно, я не получал и не собираюсь получать французский паспорт - в некоторой степени по моральным причинам.
Я не считаю себя французом.
Я не вписался во французскую культуру никаким краем. Далее, с моим так называемым паспортом Нансена, который в свое время был сделан для русских беженцев еще первой волны, я могу путешествовать по всему свету. Советского Союза больше не существует, но формально я не имею права посещать страну, где меня раньше преследовали.
Но российский посол во Франции Александр Авдеев, которого я хорошо знаю, распорядился дать мне визу.

- В последний раз в Москву вы ездили не без опасения и с огромным облегчением вернулись в Париж...

Целков: Тогда мне казалось, что кто-то обязательно подойдет и скажет: "Дай, падла, рубль!" (Хохочет.)
В Москве до той поездки я не был 25 лет и даже не знал, нужно ли говорить "спасибо", "пожалуйста", "подвиньтесь".
Я думал, что толкну кого-нибудь в трамвае и скажу «извините», на меня обернутся и подумают: "Откуда он взялся такой?"

- Вы утверждаете, что повсюду немножечко чужой.

Целков: Это свойство моего характера.
Практически всякий художник - большой или маленький - всегда немножечко чужой.
Он играет свою музыку, сочиненную лично им на своем собственном инструменте. И не всегда эта музыка нравится окружающим.

- И каждый играет всю жизнь одну и ту же свою мелодию?

Целков: Да, или иногда говорят, что каждый художник пишет всю жизнь одну и ту же картину. Тому примером является Суриков, который писал, конечно, разные картины, но на самом деле одну и ту же - о превратности судьбы, будь то о Меньшикове, о боярыне Морозовой, о покорении Сибири Ермаком, о Суворове в Альпах.
Вот и у меня нет способности видоизменяться.

- Хотя вы немножко повсюду чужой, в Париже вы живете уже почти 30 лет в полном достатке и не очень-то тоскуете.


Целков: Человек я довольно жизнерадостный.
Когда я пишу картины, они наполняют всю мою жизнь.
Я их могу писать в любом месте - лишь бы мне не мешали. И в Африке, если там будет не очень жарко, и на Северном полюсе, если рядом со мной поставят печку.
Картины не дают мне скучать.
Они же, к счастью, принесли мне кусок хлеба, помазанный еще и маслом. Я считаю себя обеспеченным, абсолютно счастливым человеком.
Я живу, по моим понятиям, сверхкомфортно.
Есть квартира в Париже, дом в деревне, красавица жена, дети, которые работают, теща, которая больна, но смотрит русское телевидение и не хнычет.
Многие мои друзья, с которыми я знаком уже полстолетия, живут в Париже.

- Но и на Северном полюсе вы остаетесь художником русским?

Целков: Я принадлежу к разряду не только русских, но типично русских художников.
Сейчас бытует мнение, что больше русских нет, что все художники перемешались.
Но это совсем не так.
Я чувствую свою русскую жилку или жилу.
У французов она одна, у англичан - другая. Сейчас во всем мире велико влияние американцев, которые создали тип космополита.
Приехав во Францию, я понял, что мои картины французы не понимают.
Они хлопают глазами и даже не могут догадаться, о чем это я говорю.
А русские мою живопись "учуивают", она их зажигает, в них что-то просыпается.


- Как бы вы определили суть своего творчества?

Целков: Мне уже 72 года, из которых 50 лет я пишу оборотную сторону человеческой личности, которая никогда не была показана способами изобразительного искусства.
Это такой человек, в котором есть эгоизм, злоба, тоска.
Я изображаю его таким, каким он остается наедине с самим собой или один на один с врагом. Или когда он оказывается на войне.
Или, может, я рисую портрет солдата?


- Сейчас вы живете отшельником, сравнивая себя с Пименом.

Целков: Я живу сам с собой, со своими картинами, мало впитываю то, что есть снаружи. Я чистейшей воды, стопроцентный индивидуалист. И это создает почву для анахоретства и замкнутости.

- Но ведь рядом с вами живет русский Париж с десятками русских художников...

Целков: Мы время от времени видимся.
У нас нет вражды, никто никого не кусает.
Но взаимосвязи у нас, как художников, никакой нет.
Не может быть и речи, чтобы вместе делать одно дело. Каждый делает свое. Мы не смогли бы здесь создать ни общество передвижников, ни импрессионистов, ни кубистов.

- Не потому ли, что в СССР вы хлебнули коллективизма?

Целков: Возникновение художников моего поколения произошло странным образом.
Мы все одновременно, не зная друг о друге ничего, стали по разным углам произрастать.
Я - в своем углу, Оскар Рабин - в своем, Илья Кабаков - в своем.
Поэтому каждый пророс со своей "внешностью".

- С вами связано множество всяких легенд и мифов. Например, Артуру Миллеру вы продавали свою живопись на сантиметры?

Целков: Было такое.
Но Сергей Довлатов рассказал об этом, превратив историю в сжатую новеллу, в которой все неточно, но все так.
Когда я начал продавать картины, то придумал такую схему.
Как бухгалтер, я рассчитал, сколько картин я делаю в течение года, посчитал их площадь, сколько уходит на них материала.
Дальше я поставил себе месячную зарплату уборщицы, которую я разделил на квадратные сантиметры.
И мой квадратный сантиметр что-то стоил - не помню сколько. И тогда я говорил покупателю: "Вот мой сантиметр столько стоит. Измерь картину, умножь - и узнаешь цену. А если тебе это дорого, смерь маленькую, получишь другую цену".

- Вино в вашем парижском доме не переводится.

Целков: На днях загрузил себе в подвал 400 литров красного вина, чтобы каждый раз не бегать в магазин.
Еще 400 литров стоит в моей деревне в сарае, где ко мне наведываются крестьяне.
Каждый день приходят люди, и в среднем два с половиной литра вынь да положь!



Tags: Психология творчества, Художественная практика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment