analitik_2009 (analitik_2009) wrote in m_introduction,
analitik_2009
analitik_2009
m_introduction

Categories:

Целков Олег: "...я, сам того не ведая, случайно стянул маску со всех лиц сразу".


Начало текста, здесь.

Полярность зрительских оценок, как нигде, хорошо просматривается в реакции на творчество Олега Целкова (р. 1934)
Одни искренне поражены смелостью и энергетикой «мутантов», вторым совершенно непонятен успех этих охальных рож.
Либо так, либо эдак.




И не важно, какая из этих аудиторий больше.
Естественно допустить, что зрителей, которые испытывают дискомфорт в присутствии многих работ Целкова, все же большинство.
Тоже имеют право.
Пусть.
Прекрасно можно понять.
Куда важнее, чтобы не было неопределенного отношения типа «скорее нравится, чем нет» или «немного нравится, но…».



А все остальное — плата за новаторство, плата за талант, за упорство в утверждении необычной темы, за терпение и устойчивость к критике.
И плата за успех, наконец.
В карьерном смысле получается скорее портрет баловня судьбы.


Судите сами: человек не противостоял политической системе, на беляевский бульдозерный пленер не выходил, в Манеже с Хрущевым не спорил, обличительных статей на западе не публиковал — словом, диссидентом не был, инакомыслия, кроме как в творчестве, не афишировал.
Тем не менее в прогрессивной тусовке был своим.
Был популярен, и вообще всегда желанный гость на посиделках интеллигенции.
А как художник был и вовсе моден: в Тушино к нему водил покупателей сам поэт Евтушенко. Да, редкие выставки для прогрессивных физиков успевали закрывать в первые же 15 минут вернисажа — такое уж было время, да и пострашнее вещи бывали.
Был период безденежья, но потом он сменился этапом относительного коммерческого успеха, когда цена одной картины даже со скидкой для своих значительно превышала месячную зарплату советского инженера.
А с неформальным признанием уже и не нужны особые преференции от системы.
Но главное везение художника — в другом.
Уже в 1961 году Целков нашел свою магистральную тему — лица-личины-маски.
Другие десятилетиями ищут, экспериментируют, находят (если находят) годам к сорока, а то и под конец жизни.
А Целкову еще тридцати не было, и — нашел.
Чуть ли не приснилось.
Повезло?
Конечно, повезло.
Но везение нужно еще и обуздать.
Другой бы со временем заметался, бросился бы в эксперименты, «разделился» бы на ценные и менее ценные периоды.
А Целков — нет.
Художнику достало прозорливости, а скорее даже житейской хватки уцепиться за идею «масок» и кардинально больше ничего не менять.
За полвека варьировались детали (добавлялись топоры, ножи, вилки, стулья, бабочки, кошки и прочие булавки, гвозди и веревки), значительно менялась и эволюционировала палитра, драматически росли размеры (музейные работы Целкова имеют просто исполинские размеры, по нескольку метров).
Но основные «лица-личины» оставались прежними.

Результат — абсолютная узнаваемость, большой рынок работ сопоставимого качества и отсутствие совсем уж выраженной «периодности» (то есть однозначного разделения на ценный и слабый периоды, хотя коллекционеры отмечают, что наиболее сильные работы Целков создавал в 1970-е — 1980-е годы).


Характеризуя собственное творчество, Олег Целков говорит: «...когда мне вдруг явилась эта рожа, мне стало понятно: это лицо не конкретного человека, а человечества вообще, в целом.
То есть я, сам того не ведая, случайно стянул маску со всех лиц сразу.
Я не ставил задачи “срывать маски”, да и увидел я не “плохое” или “хорошее”, а нечто более подлинное, подкожное.
А то, что у каждого из нас под кожей, сближает нас всех.
Я не могу иметь конкретных претензий ни к одному человеку, но я имею более чем конкретную претензию к массе людей, которые друг друга унижают, мучают, отправляют на тот свет.
Эти претензии я вправе иметь и к прошлому, и к настоящему, и к будущему

По словам известного французского критика и теоретика искусства Андре Парино, «в построении композиций Целкова можно найти монументальный динамизм, ту первобытную силу, которая является наивной душой живописи».


Недавно вы отметил 30-летие жизни в Париже.
Кажется, эмиграция оказалась для вас подарком судьбы.


- Это был не просто подарок судьбы, а божий промысел.
В те времена, когда я жил в СССР, у меня не было ни малейшего шанса выехать на Запад хотя бы в гости.
Мое понимание искусства возмужало только на Западе.
Может, в молодые годы я сделал какие-то яркие работы.
Но осознание того, что я делаю, связано и с тем, что я был окружен мировым искусством. И как художник я состоялся на Западе.

За долгие годы парижского «изгнания» никогда не возникало ностальгии?

Мои ностальгические воспоминания чрезвычайно узки.
Они связаны с охотой на вальдшнепов, когда мы с отцом шли весной на тягу.
Все остальные моменты вызывали горькие воспоминания—словно я вырвался из лечебницы, откуда мне удалось чудом выйти живым и невредимым.
Я не думаю, что у человека может быть ностальгия по карцеру, где в окружении смертников он сидел на голодном пайке.

Вы ездили в Россию считанные разы—на свои выставки и на получение премии «Триумф». И каждый раз, по вашим словам, хотелось как можно быстрее вернуться в Париж…

Мне сейчас ездить в Россию не хочется, но уже по другой причине.
Моего бывшего отечества больше нет.
Это другая страна, другой пейзаж, другой образ жизни. Мое отечество, как Атлантида, вместе с Советским Союзом погрузилось на дно морское
.
Меня радует, что у людей развязались языки, они больше не боятся того, что им в парткоме скажут.
Я испытываю радость отца, сын которого был в школе для умственно неполноценных детей. И вдруг оказалось, что он стал нормальным ребенком.

Продолжают ломать копья по поводу героя ваших картин. Кто он такой? Не вышел ли он, по чьим-то словам, из подполья человеческой души?


Пять лиц и рука.

Я перестал задаваться этим вопросом, потому что так и не нашел на него ответа.
Но я полагаю, что поводом для возникновения моего человекообразного героя послужил наш современник на майских демонстрациях и на спортивных парадах.

И какие чувства вызывает этот герой?

Чувство восторга, потому что таким жить хорошо.
Что ему нужно?
Он живет себе и солнышку радуется.
Ему дали корку хлеба, и он уже на десятом небе.
А получил пинок под зад—обиделся.
Это существо всемирное, которое никогда не умрет.
Я открыл в человеке то, что в нем действительно бессмертно.
Откровенно говоря, я с ним общаюсь не без удовольствия.
Он иногда у меня бывает грустный, беззащитный, одинокий—как любое живое существо, как бездомная собака.
У Зощенко есть такой персонаж—самодовольный и удивительно недалекий.
Он свою философию выражал примерно так: «Я,—говорит,—вообще в жизни не волнуюсь. Я только тогда начну волноваться, когда меня начнут в землю закапывать».
В этом его оптимизме есть очень много правды жизни.

Что вы считаете своей главной творческой удачей?

Как раз изобретение моего персонажа, который стал знаменитым.
Он не разгадан.
Кстати, прошло много лет со дня создания Хлестакова.
А кто его разгадал?
Да и разве можно разгадать неразгаданное?

Так и мой герой. Да и вообще настоящее нельзя разгадать.
Если разгаданное—значит не подлинное!

В какой мере аукцион служит мерилом признания или успеха художника?


Сам я на аукционах ни разу не участвовал.
То, что мои картины где-то достают и иногда за очень дорого продают, мне приятно.
Но я не настолько глуп, чтобы поверить, что имею такую стоимость, за которую картины уходят с молотка.
В аукционе есть понятие моды.
Скажем, трусики Мэрилин Монро могут уйти за огромные деньги, но это не означает, что они столько стоят.
Поэтому любой аукцион—это отчасти и есть трусики Мэрилин Монро.

Но вы же не сравниваете свое искусство с исподним кинозвезды?

Я свое искусство вообще ни с чем не сравниваю, потому что пока никто не понимает, что это такое.
Об этом узнают не раньше, чем через полвека.
Маленький тому пример: недавно в Париже была выставка художника Хаима Сутина, родом из Белоруссии, который умер в 1945 году.
И только сейчас впервые увидели, что это мастер невероятного масштаба.


Не кажется ли вам выражение «рынок искусства» чем-то противоестественным?

«Рынок искусства»—выражение неправильное.
Я бы сказал «рынок модных вещей», на который попадает и искусство, и неискусство.
На таком рынке все стремительно меняется.
То, что сегодня очень дорого, завтра может ровным счетом не стоить ни копейки.
Но может взлететь цена на то, что сейчас ничего не стоит. Кому был нужен этот русский авангард до 1960-х годов?
Есть огромное количество работ Айвазовского, которые по качеству ниже среднего уровня, написанные с холодным носом, левой ногой, в спешке.
Но у него есть и несколько картин гениальных—«Девятый вал» или «Черное море».

Нужна ли художнику свобода творчества?

Тицианы и Веласкесы работали в самых что ни на есть тоталитарных условиях, были рабами вельможных заказов.
И ничего, получалось…
Во времена, когда они творили, живопись была ремеслом, и художники существовали так же, как сапожники или суконоделы.
Но и среди ремесленников случались гении.
Они даже не знали, что такое свобода, и не помышляли о ней.

Смогли бы вы писать картины и не выставляться?

А я и пишу всю жизнь «в угол».
Мне совершенно не нужно выставляться сейчас.
Вот через полвека мне будет крайне интересно показать свои работы.
Сегодня я окружен такими же дураками, как я сам.
Они понимают не больше меня.

Люди пишут, чтобы что-то осмыслить.
Рукой художника движет не стремление выставиться, а желание рассказать о пережитом.

Когда картина написана, дальше я над ней уже не властен.
Она может остаться живой или погибнуть.

Мои картины—это мое письмо в бутылке, брошенной в море.
Может, эту бутылку никто никогда не поймает, и она разобьется о скалу.

И продаете вы исключительно для того, чтобы заработать себе на жизнь?


Двое.

Только для этого.
Ну и приятно, что тебя покупают.
Тут уже художника можно сравнить в прямом смысле с проституткой.
Когда она стоит и целый день никто к ней не подходит, это обидно с профессиональной точки зрения.
Так и мне.
Стою на Пяти углах, мимо все ходят, других тащат за юбку в подъезд, а я никому не нужен.
Ну а сейчас и я имею клиентуру.

Недавно немецкий художник Ансельм Кифер стал первым художником, работы которого при жизни включили в постоянную экспозицию Лувра. Он получил по заслугам?

Он давно всемирно знаменитый художник.
А мне не пришлось таким быть.
Но от этого у меня нет комплекса неполноценности или мысли, что я хуже Кифера.
Мы еще разберемся.
Все переоценивается, а потом лучшее попадает в некий золотой фонд.
Да и зачем далеко ходить за примером.
Гениальному Эль Греко, услугами которого не воспользовался испанский король, пришлось довольствоваться провинциальным городом Толедо.
Он был забыт сразу после смерти и воскрес два века спустя.


Интересуют ли вас мнения о ваших работах других художников?

Больше всего в мои работы проникаю я сам, потому что я их делаю и о них думаю.
И мне интересно, насколько другой художник подойдет близко к моему пониманию.
Но он не обязан проникнуться, не обязан вообще думать о моих картинах, а я о его.
Я не обязан понимать Булатова или Рабина.
Они варят свой собственный «суп» и пытаются разобраться, что же готовят.


Когда наступает истинное признание художника? Когда его картинку печатают на коробке конфет?

Есть признание как бы народное.
Я считаю, что «Неизвестная» или «Утро в сосновом лесу» не лучшие картины в русском искусстве, но именно они самые признанные.
Публика не обязана быть настолько развитой, чтобы оценивать очень сложные и трудные для понимания произведения.

Некоторые художники считают, что модные ныне инсталляции уводят искусство от столбовой дороги и заводят его в тупик.

Столбовых дорог в искусстве нет и никогда не было.
Да и натюрморта лет триста назад не существовало.
Он был только частью картины.
Ну а инсталляция—это нечто промежуточное между театром, макетом, картиной, рассказом. Это своеобразный синтез, где все расставлено по своим местам.
Когда ты смотришь на картину, то смотришь на нечто в раме.
А тут тебя помещают вовнутрь.
Я оказываюсь как бы внутри картины и становлюсь ее маленьким элементом.


Художнику не обязательно уметь рисовать и кончать академий, говорят нынче прогрессивные арт-критики.
Рисунок, утверждают они, лишь мешает проявлению индивидуальности, поиску собственного «я».


Совершенно справедливо.
Сегодня не обязательно уметь рисовать.

Можно воспользоваться фотографией, компьютером.
Зачем учиться рисовать, если на фото лучше получится.
Я крамолы в этом не вижу.
Рисованием занимается ученик, а не мастер.

Может ли человек, лишенный дара рисования, стать большим художником?

Есть такой художник, причем величайший.
Это Винсент Ван Гог.
Он совершенно не умел рисовать и впервые взял в руки карандаш в 23 года.
А в 37 уже покончил с собой.
Но Ван Гог так писал, что все рисующие вдруг поняли, что их школа—чушь.
Он так изобразил дерево, что оно больше, чем на фото, походило на живое.
От его автопортрета с неправильно нарисованным лицом мурашки бегут по коже.
Да и Сезанн был очень посредственным рисовальщиком
.

Мастерство, как сказал Окуджава, есть воспоминание о вдохновении…

Каждый художник умеет вызывать в себе вдохновение.
Есть замечательная фраза Чайковского: «Когда я вижу нотную бумагу, у меня сразу наступает прилив вдохновения».
И то же самое у меня, когда я вижу белый холст.
Или когда я стою с кистью у холста, вглядываюсь в него и говорю: «Вот здесь не трогай, а здесь получилось хорошо, постарайся не испортить».
Вдохновение нужно любому человеку, который занимается искусством.
Но понятие это очень растяжимое.
С холодным носом ничего не создашь. Нельзя творить, не забываясь.

Как соотносится творчество и алкоголь?

Чтобы работать, мне надо быть абсолютно трезвым.
Я выпиваю каждый вечер после работы полтора литра вина и смотрю свои картины.
Бахус помогает расслабиться, снять напряжение.
Ты видишь картину немножко по-другому.
Речь, конечно, не идет о том, чтобы быть пьяным в стельку.
Но, выпив, можно задумывать кое-что на завтра, разглядывать картины и вдруг увидеть: «Ух ты, а вот здесь-то удалось!»
Трезвый я этого бы даже и не заметил.


Насколько я понимаю, вы хотите, чтобы вас похоронили на парижском кладбище Пер-Лашез. А почему не на российском погосте в Сен-Женевьев-де-Буа, где покоятся многие наши живописцы?

Я живу в округе, где находится Пер-Лашез, и имею право на место на этом кладбище.
Что же касается Сен-Женевьев-де-Буа, туда не пускают, а я не из тех, которые стучатся в дверь.
Надо проситься, а я терпеть этого не могу.

А эпитафию вы себе придумали?

У меня есть дом в деревне, которая называется Он-ле-Валь.
Эпитафия такая: «Лежу в земле, не вижу вдаль. Ты упокоил, Он-ле-Валь».

Значит, вы еще и стихи пописываете?


Не могу сказать, что пишу стихи.
Я просто иногда люблю сочинять вирши.
Есть у меня и автоэпиграмма: «В извращениях я слаб, в естестве—глуп, но упорен. Я всегда гляжуся в пуп. Пуп и есть тот самый корень».


- Выставка русского художника-эмигранта на его исторической родине - обычно ретроспектива. Ты же замахнулся на век нынешний.

Олег Целков: Я решил сделать выставку работ с 2000-го по 2010-й и показать все последнее. Через четыре года мне стукнет 80.
Сомнения, какие бывают у творческого человека, у меня пропали.
Кажется, что все у меня теперь получается.
Художнику необходимо иметь о собственной персоне достаточно высокое мнение.

- Твоих работ в России совсем немного - особенно в музеях. Несколько полотен находятся в Музее Евгения Евтушенко, который недавно открылся в Переделкине. Поэт считает лучшей в своей коллекции твою работу "Автопортрет с Рембрандтом".

Целков: Я подарил по две картины Эрмитажу, Русскому музею, Третьяковской галерее и Пушкинскому музею.
Подарил, потому что Россия - моя родина, моя земля, моя мать.
И это был жест признательного сына.
Но еще до подарков эти музеи купили у меня по картине.
В свое время, кроме Евтушенко, никто картин моих не приобретал.
Я у него одалживал деньги и говорил: "Женя, я тебе дам картину". И был очень благодарен, что он ее брал.
Ну а картину с Рембрандтом он сам купил.

- Как твоя работа оказалась у Людмилы Гурченко?

Целков: Я тогда жил в Тушине - у черта на куличках.
Люсю Гурченко после "Карнавальной ночи" никто не снимал.
Она приехала ко мне и купила картину в рассрочку - ее сундук от денег не ломился.
Это говорит о ней как о человеке необычном.
Люся вообще была выдающейся личностью.

-  Насколько я понимаю, у тебя никогда не было ни любимых учителей, ни авторитетов. По твоим словам, ты в искусстве сирота и подкидыш...

Целков: Я любил художников, но не до умопомрачения, не как театральные "сырихи", которые хвастаются, что хранят старый носок Лемешева. Но и сам я ничего не придумывал. Меня, человека неверующего, кто-то вел свыше.

 - В твоих героях чудится что-то демоническое. У моего знакомого висела твоя картина. Он ее продал - из-за "негативной энергетики". Твои герои - это ты сам?


Ножницы с четырехголовьем.

Целков: Это не я, это мы.
Мой персонаж - все человечество, собранные воедино люди.
Живя на земле, они без всякого умысла творят безобразия.
У моей внучки Ксении, когда ей было лет пять, был приятель - ее ровесник.
Он сказал чудесную вещь: "Ты знаешь, Ксюша, я тебя очень уважаю за храбрость, потому что ты спишь в комнате, где висят эти страшилища".


- Однажды ты сравнил себя с отшельником, который сидит под елью и читает молитву.

Целков:
Я человек "погруженный" и не нуждаюсь ни в похвалах, ни в славе, ни в деньгах. Художник - всегда отшельник, как бы он ни изгалялся в кабаках, как бы водку ни хлестал, как бы под гармонь ни плясал.

- Для одних искусство - проповедь, для других - исповедь.

Целков: А есть еще и искусство - познание.
Для чего человек делает атомную бомбу - отвратительную вещь?
Такова природа творческого человека - он и себя, и всех погубит, но если одержим идеей, то сделает.
Это чепуха, когда говорят, что искусство создается для красоты.
Искусство делается для того, чтобы понять окружающую действительность.

- Ты утверждаешь, что твой основной прием в живописи - шаблонность. Никакой импровизации. Никаких вдохновений. Никаких эффектных взмахов кисти.

Целков:
Я сравниваю это с любовью к одной женщине.
Мне, как бы я ни пытался себя "расшаблонить", нравится только одна.
С другой познакомишься, а она не то. Желания не возникает.

- Развивается ли искусство по каким-то законам?

Целков:
Нет.
Каждое время рождает свое искусство.
Например, африканская скульптура вдохновила Пикассо и других художников прошлого столетия.


- "Пикассо - это уродство", - негодует модный французский писатель Мишель Уэльбек.

Целков:
Опрометчиво сказано.
Пикассо обновил понимание того, что написано.
Изображения у него абсолютно подвижные, сделанные одновременно со всех точек и тем не менее узнаваемые.
На портрете его жены нос на боку, глаз на затылке, но она на себя похожа.


- Есть ли в искусстве какая-то тайна?

Целков:
В настоящем искусстве остается вечная тайна.
В Лувре стоит крылатый бык, сделанный в Месопотамии в VIII веке до нашей эры.
С тех пор он удивляет и всегда будет удивлять.
Чехов ввел понятие "левитановский пейзаж".
До появления Левитана в России существовал один и тот же пейзаж на протяжении веков, а его никто не видел.
Русские художники ездили в Италию.
А Левитан остановился перед серой избушкой с луной и стогом сена и увидел эту землю.
Вот что такое мастер.


- Репин, когда жил во Франции, сокрушался: "Здесь мы постоянно видим много хорошего, во всех родах, но все более вещи формальные. Французы совсем не интересуются людьми".

Целков:
Репин не понял, что французы пошли дальше.
Их уже не интересовали люди.
Импрессионисты сумели изобразить больше чем человека.
Они показали видимый мир более живым, чем предшествовавшие им художники.


- Есть ли точки взаимного притяжения у русских художников, живущих во Франции?

Целков:
Их никогда не было.
Настоящий художник всегда гнет только свою линию. Он нашел свою дорожку и застолбил ее своим творчеством.

- Почему ты за почти 35 лет жизни во Франции не обзавелся французским гражданством?

Целков:
Паспорт у меня нансеновский (его выдавали апатридам - людям, лишенным гражданства. -
analitik_2009).
Исследователь Арктики Нансен специально для русских придумал такой паспорт, и я его сохранил...
Я очень люблю Францию и низко кланяюсь ей.
Она позволила мне увидеть мир с другой стороны, посмотреть еще и такой спектакль.
Но обманывать судьбу нельзя.
Она, как карточная игра, - вещь святая.
Не зря же на карту ставят жизнь.
Вот так же и я.
По-французски я не говорю, романов французских не читаю, с французами общения не имею.
Мне мой приятель-художник сказал: "Это же формальность - паспорт".
Конечно, формальность, но я честный формалист.


Портрет с руками.

- Что тебе больше всего нравится во французах?

Целков:
Они деликатные и воспитанные, всегда внешне в хорошем настроении, не раздрызганные и не разболтанные.
Не злые.
Не душевные, но отзывчивые.
Боятся тебя обидеть, не хотят лезть в душу.

- Ты называешь себя "сверхсчастливым" человеком.

Целков:
Для счастья не так уж много надо: свое дело, свой угол, семья и обязательно любимая жена.
Если ты счастлив, тебя тянет творить добро. Когда я оглядываюсь на свою жизнь, то вижу, что в 15 лет ступил на свою стезю.
И с тех пор шесть десятилетий занимаюсь любимым делом.
А вот мой отец был сыном крестьянина и с наслаждением копался в огороде, получив участок от завода.
Ему ничего больше не нужно было.

- Тебя волнует судьба твоих картин?

Целков:
Нет. Мне однажды приснилось, что сгорают мои любимые картины, я проснулся - и никакого ужаса не испытал.
Даже засмеялся: сгорели - ну и черт с ними.
Я рисую картины не для потомков и не для славы, а потому что иначе не могу.

- Ты никогда не пробовал заняться кино или театром? Ты ведь учился у известного театрального режиссера Николая Акимова.

Целков:
Театр - великое искусство, но мне трудно оценить то, что создается и сразу на глазах умирает.
Относительно кино...
Однажды ко мне приехал Ролан Быков и сказал: "Я сейчас запускаю потрясающий фильм "Айболит-66".
Ты кино когда-нибудь делал?"
- "Никогда не делал".
- "Все, будешь делать".
Я засел за эскизы.
В голове было абсолютно пусто. На этом моя карьера в кино закончилась.

- В истории искусства художники часто работали только на рынок и не считали это зазорным.

Целков:
Я в этом ничего плохого не вижу.
Они были ремесленниками.
Один торговал сапогами, другой - картинами.
Все зависело от того, какую жилу он осилил, нашел ли в искусстве настоящее золотишко.
У тебя хорошо пошел натюрморт, вот и прекрасно - пиши серебряный ножик и лимоны.

- На аукционах ты держишь высокую планку. Рынок вроде бы упал, а "Кристис" оценил твою работу в 150 тысяч долларов.

Целков:
Я к этому потерял всякий интерес. Равняться на рынок нет резона.
Если кто-то сбрендил на том, чтобы купить голую попку на картине Сомова, он за нее и десять миллионов отдаст.


Екатерина Макдугалл с картиной Олега Целкова "Пара".

- Тебе было бы любопытно узнать, останешься ли ты в истории искусства?

Целков:
Конечно. Сам художник может заблуждаться.
Маяковский ошибся - лопнул его "построенный в боях социализм".
Так что Целков покрыт мраком абсолютной неизвестности и находится в непроглядной мгле. И о его будущем никто знать не может.
Потом люди разберутся.

«Однажды Шаляпин сказал Врубелю: «Знаешь, Миша, я твои картины не понимаю», на что тот ответил: «Знаешь, Федя, если бы ты их понимал, ты меня очень обидел бы».
Между ними была эстетическая пропасть.



Если меня станут понимать, я буду рад, но знаете, если бы мне Шаляпин сказал, что понимает, то я был бы против, это не его картины, такой пониматель мне не нужен.
Вообще, понимание такая вещь, что если мне кто-то скажет, что понял Пушкина, то скажу, что нашел абсолютного идиота», – рассказывает Целков.

Продолжение текста, здесь.


Tags: Психология творчества, Художественная практика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments