analitik_2009 (analitik_2009) wrote in m_introduction,
analitik_2009
analitik_2009
m_introduction

Category:

Олег Целков: "Я это высосал из собственного пальца!"

Олег Николаевич ЦЕЛКОВ родился в 1934 году в Подмосковье.
С 1949 года учился в Московской средней художественной школе, которую успешно окончил в 1953-м.
После исключения из Минского театрального художественного института (1954) и Института живописи, скульптуры и архитектуры им. И.Я. Репина Российской академии художеств (1955) стал студентом Ленинградского театрального института, где учился у Н.П. Акимова.
В 1958 году получил диплом художника-технолога сцены, однако, вернувшись в Москву, не стал работать в театре, а занялся всецело живописью.
В 60-х был едва ли не самым модным и покупаемым художником.


Работы Целкова не выставлялись на официальных выставках в СССР, но часто экспонировались за рубежом, будучи нелегально перевезены через границу покупателями-иностранцами и знакомыми иммигрантами.
Олегу Целкову, как и многим, "предложение" уехать поступило от советских властей.


Первой реакцией, как он говорит, было возмущение.
А потом сказал себе: "Беги же, не будь дураком! Вонючую кость на ихней помойке ты найдешь везде!".
И в 1977-м уехал в Париж, чтобы пополнить там ряды русских художников.
Перед отлетом, в Шереметьево, Целков метался между провожающими с огромной красной авоськой, в которую были напиханы какие-то не упакованные вовремя в чемоданы вещи, вытирая слезы не менее внушительных размеров платком.
Уходя на посадку, он вдруг остановился перед мусорной корзиной и, бросив в нее носовой платок, сказал: "А сопли пусть останутся в России!"...


Повешенная маска.

- Еще в самолете, по пути в Вену, когда стюардесса объявила, что мы пересекаем границу СССР, и в ответ раздались дружные аплодисменты таких же, как мы с женой, "пересекающих", я шептал себе, чуть не плача: "Ушел, убег!"
Мне приходило на ум сравнивать себя с приговоренным к смерти больным, который наперекор всему выздоровел.

Когда я только приехал в Париж, ни денег, ни связей у меня не было.
Я снял квартиру в доме, где жил мой друг Эдик Зеленин.
И вот появился первый покупатель, бизнесмен из Лондона с женой.
Показываю картину.
Он спрашивает: "Сколько?"
Я называю цену, как сейчас понимаю, запредельную.
Он что-то себе раздумывает и, указывая на другую, поменьше, задает тот же вопрос.
Я опять объявляю ту же самую цену.
Британец находит совсем маленькую картину.
Чуть сбавляю, но все равно держу планку.
Он еще раз все оглядывает и говорит: "Нам надо посоветоваться".
Они выходят в другую комнату.


Автопортрет с Тоней.

Я говорю своей жене Тоне: "Ничего не купит, гад... Или купит самую маленькую".
Через пять минут возвращаются: "Берем все три!"...


В 1984 году купили старинный крестьянский дом в провинции Шампань, в котором провожу большую часть времени.

Вернуться назад?...
Мне бы хотелось отыскать тот клочок леса, где мы с отцом ранней весной стояли с ружьями на тяге вальдшнепов... но клочок тот застроен дачами...


- Олег, в 1960 году ты создал собственного героя.
Как ты его увидел?


О.Ц.: - Я написал тогда как бы портрет, но не отдельно взятого субъекта, а портрет всеобщий, вселенский - всех вместе в одном облике.
Не лицо, а личину, лик, притом до ужаса знакомый...


Этот угаданный лик отныне не покидает универсума Целкова.
С ним навсегда его герои - «невиданное доселе племя»...
Безволосые, гладкие головки, сидящие на мощных шеях, с узенькими лбами, массивными челюстями, редкими гнилыми зубами.
Сверлящий взгляд, запрятанный в глазницы, как в бойницы; глаза даже не зверя, а гигантского насекомого, возможно, кафкианского.


И сегодня, в который раз переживая восхищенную неприязнь, всматриваешься в фантасмагорически-гротескный мир, населенный пришельцами-близнецами, странными созданиями Олега Целкова - мощного художника редкого типа.
Он модернист с индивидуальной мифологией и своей этносферой...

О.Ц.: - Я тоже пришелец, посторонний.
И так я себя чувствовал всегда.
Это чувство пришло ко мне, возможно, из глубин тысячелетий: ведь я еврей (по матери), а евреи - кочевники, номады, пересекающие бесконечное пространство, мир, который для них чужой.
И в такой этносфере пребывал всегда.
Еще до всякой эмиграции я ощущал свою отчужденность - от бога, от людей...
А своих персонажей я отчасти отождествляю с барельефами Вавилона, величественными истуканами Египта...


...Однако поверхностному наблюдателю персонажи Целкова могут напомнить, скорее, отряд аэростатов либо мощных пупсов, в жутком контрасте с их веселенькими цветами целлулоидных детских игрушек.

- Откуда лезут в твой мир эти хари, Олег?
Из басаврючьего гоголевского окошка?
Из адовой зощенковской коммуналки?

О.Ц.: - Похоже.
Только Гоголю было проще, чем мне - он любил людей.
И Зощенко мучился от любви к человеку.
А я человека не люблю.
Как и он меня...


- Но ведь искусство твое признано во всем мире?!

О.Ц.: - Признано, конечно. Но ведь знаешь, в искусстве, как и в сюжетах моих картин, царствуют коллективистские законы.
Мои персонажи - порождение социума.
Странный такой гибрид - изгои-победители.
Такой даст лопатой по рылу - и все!
И их инстинктивно боятся.


- Боятся силы?

О.Ц.: Не силы, а чего-то другого.
Помню, гулял я как-то в Ленинграде в начале весны вдоль Невы с писателем Виктором Голявкиным.
Лед уже тает.
А люди все равно цепочкой пересекают реку, по этому рыхлому льду.
- Почему они здесь все равно идут, как ты считаешь? - спросил меня Витя Голявкин. - Думаешь, потому, что храбрые?
Нет, просто у них нет ни малейшего воображения!

Ну, теперь ясно?

- Олег, многие считают твой персонаж-наваждение «хомо советикусом».
Но «хомо советикус» - в прошлом.
Это ведь был советский работяга, мосластый, с длинными костями, с выдающимися скулами, узкобедрый.
Ну, вспомни скульптуру Мухиной, «Рабочего с колхозницей»...
Ты же оказался провидцем: предрек пришествие нового человека.
У них не нос, а носик, червеобразный придаток.
Овальные плечи, округлые бедра, жирноватый лобик.
В новом времени эти «другие» наступают, как конница кочевников на горизонте.
Какие же черты соединяешь ты, изображая на своих полотнах этих живших, живущих и будущих жителей земли?


"Маленький" во рту "большого".

О.Ц.: - Слово-то какое! «При-шест-ви-е!» Прямиком из Библии!»
Дело в том, что я волею судеб первым изо всех художников создал лицо, в котором нет идеализации.
Лицо, в котором нет ничего от лица Бога.

И с тех пор всю свою жизнь я думаю над загадкой этого лица - и не нахожу ответа.




У Михаила Зощенко есть рассказ, герой которого попадает в музей и с ужасом обнаруживает, что изображен на всех полотнах.
Нечто похожее испытываешь на выставке Олега Целкова с той только разницей, что персонажи, угрюмо глядящие с картин, напомнят не посетителей и не пресловутого хомо-советикуса, а самого художника.
Целков нашел этот прославивший его образ случайно.
"Я написал как бы портрет, – пишет художник, – однако не портрет отдельно взятого субъекта, а портрет всеобщий, всех вместе в одном лице и – до ужаса знакомом". Последняя реплика особенно важна.
Целков неоднократно писал и говорил о том, что эти якобы "безликие" лица – обобщенный портрет социалистического общества: "Рождение картин было связано с окружающей обстановкой, с атмосферой социального общества, которое было пределом умственного убожества".
Не больше, не меньше.



Думается, подобные красивые, манифестные заявления возникли уже после появления на свет этих монстратисов и были рассчитаны на сочувствие западных коллег и понимание диссидентствующей советской публики.
Ирония и политика были позже.
Сначала – просто лицо, появившееся из ниоткуда и "до ужаса знакомое".
Автор узнал себя, себя "болотного жителя", которого пытались вытащить из болота и который истошно кричал: "Зачем вы меня тащите, я ведь живу здесь", себя хомо-советикуса, уродца-дебила, плавающего в формалине советской идеологии.
И узнав, начал бороться с ним, изничтожать себя в себе.


Прожив в этом "болоте" 43 года и покинув его навсегда, он все еще боится этой бездны и продолжает писать ее.
Акт писания сравни процессу погребения.
Целков хоронит прошлое в своих картинах-некрологах, отсюда и кладбищенский полумрак, и холодный лунный свет.
Негативные пафосные высказывания Олега Целкова в адрес советского прошлого неубедительны.
Он слишком хорошо знает это "болото", чтоб его отрицать.
Это, скорее, горькая самоирония во спасение, как у Зощенко, писавшего: "Я по большей части делаю собирательный тип. В каждом из нас имеются те или иные черты и мещанина, и собственника, и стяжателя".

Но это, так сказать, персональный аспект его картин.
Есть и другой – социальный.
Действительно, полотна Целкова можно смело назвать дружескими шаржами на хомо-советикуса.



Художник великолепно обыгрывает советскую гигантоманию, создавая большие холсты, из которых буквально вываливаются персонажи.
Целков разрушает этот монументальный пафос посредством включения в композицию акцентированных цветом деталей – кувшинчиков, груш, ножей...
Оказывается, что это не мир монументов, а мир микробов, рассматриваемых нами под микроскопом.
Советский человек превращается в человека-гомункула.
И в этом Целков – социальный реалист.


Голова с ножом.

Или, точнее, бытовой реалист.
То, что он пишет, это не столько ирония над социалистическим обществом, сколько карикатура на существующих во все времена и при всяком правительстве "маленьких людей" и на быт, ими порождаемый.
И в этом художник – продолжатель давней художественной традиции.
Быт омерзительно кругл.
Круг и шар – его символы и одновременно вместилища.
Вспомним монолог пса Шарика из "Собачьего сердца": "Шарик!... Какой он к черту "Шарик!" Шарик – это значит круглый, упитанный, глупый, овсянку жрет".
Этот булгаковский афоризм – формула быта.


Герои всех известных живописных бытописаний округлы (от брейгелевских человечков до лютых людей Овчинникова).
Отвратительно круглы и персонажи Олега Целкова.
Они некрасивы, коренасты ("в каком-то крепком и неуклюжем порядке") и угрюмо молчаливы. Быт не говорит – мычит.
Их кривые лица-шары с вечно открытым ртом напоминают персонажей Гоголя: "Есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура не долго мудрила... хватила топором раз – вышел нос, хватил в другой – вышли губы, большим сверлом выковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: "Живет!" (Н. Гоголь "Мертвые души").


Человек в зеленой шляпе.

Картины Олега Целкова – пароксизм быта, жизнь, состоящая из элементарных действий – сон, еда, ходьба, испражнения, это тяжкий сырмяжный спертый кругобыт.


Женщина с кошкой и бабочкой.


Персонажи, созданные художником, неповоротливы и кичливо самодостаточны.
У них, как у героев Зощенко ("Монтер", "Фома неверный"), чрезвычайно высокая самооценка. Они неподвижны, одеревенелы.
Не люди – бревна.
Говоря гоголевскими словами, "полновесные и толстые бревна, определенные на вековое стояние".
Они, как и быт, вечны и тем, действительно, страшны.


Мужчина и кот.

Ну, представьте: ходите вы по выставке, разглядываете пейзажики-натюрмортики...
Вдруг – здоровущее лиловое либо изумрудно-зеленое рыло, с поросячьими глазками и оскаленным ртом, с острыми, как у пираньи, зубками...
При всем при том в персонажах Целкова есть некая таинственная притягательность... и даже красота.
Монстров Целкова хочется повесить у себя дома...
Только ведь ничего другого по соседству не повесишь – не выдержит ничто другое такого соседства...


Голова с вилкой.

Да и сам Целков – личность штучная, сопротивляющаяся упоминанию через запятую, самодостаточная.

- Происходящее в мире никогда не интересовало меня взахлеб.
Ну скажите, что происходит сегодня?
Да то же самое, что мы видели вчера.
Льется кровь, люди воруют, дерутся и плачут, разоряют жилища... Послезавтра будет в точности таким же...
Сорок лет изо дня в день я вглядываюсь в нарисованные собственной рукой физиономии своих персонажей, спрашивая каждого: "Ты кто?" Смысл их ответа всегда лишен внятности, расползаясь как дым... Ясно мне лишь то, что у них за спиной тысяча лет и впереди вечность!...



- Я попал в художники сразу и случайно, в канун получения паспорта.
До этого что-то срисовывал в стенгазету в школе.
Мой отец очень этому радовался, потому что сам в детстве мечтал стать художником, но жизнь по-другому сложилась…

- А можете вы сказать, когда и при каких обстоятельствах поняли, что для вас главное – писать картины?

- Меня эта мысль посетила при странных обстоятельствах в 15 лет.
Я был в пионерском лагере, и мне там как-то было не очень уютно.
Вместо того чтобы общаться с другими ребятами, сидел и рисовал.
И вдруг отчетливо понял, почему мне так одиноко.
Потому что я ведь художник.
А художники – другие люди.
Как мы говорим, что есть жизнь в миру и жизнь в монастыре.
Вернувшись в Москву, я объявил родителям о своем желании "уйти из мира" – поступить в художественную школу.
Мне про нее рассказал человек по имени Мишка Архипов.

Я спросил Мишку, что нужно, чтобы в эту чудесную школу поступить, и Мишка объяснил, что нужно всего лишь написать одну картинку маслом.
Я понятия не имел ни о холсте, ни о масляных красках, но ради такого дела выломал несколько реек из дворового штакетника и вырезал большой кусок мешковины из подкладки собственного дивана.
Родители еще долго не знали о том, что ради искусства я принес в жертву фамильную мебель...


Поступал я в художественную школу безо всякой подготовки.
Ни в кружок до этого не ходил, ни в Дом пионеров.
И приемная комиссия, просмотрев поданные мною на конкурс работы, меня, конечно, к экзаменам не допустила.
И тут я с благодарностью должен вспомнить отца, Николая Ивановича.
Он пришел в обеденный перерыв домой, видит – я плачу.
"В чем дело?"
Я говорю: "Начинаются экзамены, а я сижу дома".
И отец, замечательный человек, сказал: "Господи, ну-ка бери свои работы и поехали в школу.
Я позвоню на завод, скажу, что заболел".
За 15 минут до начала первого экзамена мы примчались с отцом в Лаврушинский переулок, он разыскал директора, прошел с ним в кабинет и рассказал, что сам в детстве мечтал быть художником, что ему художником быть не пришлось, но он хочет, чтобы сын стал...


Акробатический этюд.

И директор, сообразив, что легче будет отвязаться от этого, вообще-то говоря, дурака с улицы, сказал: "Пусть идет и сдает".
И я сдал.


- Кураж помог?

- За счет какой-то интуиции все сделал.
По принципу "сено-солома".
Там карандашиком тень положить, здесь резинкой стереть.


Маска.

В комиссии, наверное, решили: пришел самородок.
И приняли.
Моя полнейшая неосведомленность позволила мне с первых шагов делать простые, но категоричные выводы.
К примеру, если я рисую с натуры огурец – кто посмеет утверждать, что мой огурец не похож? Никому не известно, каким огурец будет завтра!
А через сто лет?
Очень серьезные вопросы, правда?
И я не стеснялся произносить их вслух...



- И за это страдал. -
У меня никогда не было ни любимых учителей, ни авторитетов, то есть прямых родителей.
Я сирота, подкидыш. Я все высосал из собственного пальца!...



- Поступив в Минский художественный институт, не проучившись и года, он был отчислен.

«Я сразу все дела забросил, рисовал и уничтожал, мне сразу хотелось сделать шедевр.
Цель была у меня одна, правда, смутная и, как мне казалось, простая».


Портрет.

Я получал за все по заслугам.
Я всегда был нарушителем общественного порядка.
После первого курса Минского института, куда я поступил, с отличием окончив школу, нас повезли на этюды.
В деревню Кисели.
Старенький народный художник БССР учил нас "реалистически передавать окружающую природу".
Выбрал место, поставил мольберт и начал срисовывать избушки, мельницу, ветлы.
Особое внимание наш наставник уделил камешку на переднем плане.
После первого дня работы старик обозначил колышком место, где стоял холст, взглянул напоследок на камешек и ушел.
А я взял и выкинул этот камешек в ручей.
Наутро народный художник был огорчен исчезновением камешка, повздыхал и начал старательно закрашивать место на картине, где был нарисован камень, жухлой травой.
На третий день я распоясался – подбросил на травку десяток новых камней.
Мастер пришел в ярость: "Что ж это такое происходит?!"
– "Ничего не поделаешь, – ответил я, – надо реалистически передавать окружающую природу".
Он сразу все понял, но ничего не сказал. И затаил обиду.
Потом эти камешки оказались решающим грузом на чаше весов, склонившим институтское начальство к решению исключить меня из училища...

После Минска последовал Институт имени Репина в Ленинграде, но и там Целков долго не продержался, поскольку своими работами оказывал "тлетворное влияние" на китайских студентов, приехавших в СССР учиться образцам соцреализма.

-То же самое было и в Академии художеств в Ленинграде.
«Я решил заниматься искусством тайно от властей.


Голубая маска.

На занятиях в академии у меня был один холст (с заданием), который стоял внизу, а другой (с моей идеей) стоял на мольберте.
Когда наш преподаватель, хромой после войны, подходил ко мне, стуча своей деревянной ногой, я резко менял работы местами, но палитра оставалась та же: зеленая, красная, синяя.


Кошка.

Он, конечно, все понимал, но делал вид, что не видит. Ну а что ему было делать?


Портрет с виноградом, грушей, сливой и стрекозой.

Однажды я вошел к себе, там стояла группа китайских студентов, они обступили меня и сказали: «Что это вы такое делаете? У нас вот очень большие проблемы с краской, а вы ее так безумно расходуете. Скажите, где вы берете деньги?»


Натюрморт.

«Отец с матерью дают», – ответил я.
Они ушли, а через несколько дней меня отчислили.
Оказалось, что они написали протест ректору: «В великом Советском Союзе нам пришлось с удивлением увидеть те картины, которые пытается просунуть к нам буржуазная Япония».


Натюрморт с кувшином.

Это был 1956 год.
И ректор решил меня выгнать, так как дело вышло на международный уровень.
Вообще, всякое образование – это создание табу.
Это нельзя и это нельзя.


Матадор и бык.

Я сам, наверно, мог бы преподавать.
Первое, что сказал бы своему ученику: «Делай и никого не слушай, не интересуйся ничьим мнением, я хочу видеть перед собой работу, которая меня бы удивила. Как только сделаешь такую работу, будем думать дальше. Это экзамен, как только сделаешь это, то зачисляю тебя на свой курс».


Мужчина с лимоном.

Неизвестно, чем бы все кончилось, если бы Целкова не принял к себе на курс Николай Павлович Акимов, преподававший в Институте театра, музыки и кинематографии.


Театр.

Не получив художественного образования, Олег Целков поступил в Ленинградский театральный институт.
Одним из его преподавателей был театральный художник Николай Акимов. «Я не могу вообще припомнить, чтобы он кого-нибудь учил, разве только на собственном примере».


Театр.

Получив наконец диплом, Целков опять обосновался в Москве, был принят в Союз художников, и тут стали посещать его мастерскую странные гости.


Двойной портрет.

Кто-то сказал, что самое трудное в искусстве придумать новый персонаж.
В этом смысле персонажи Целкова такое же гениальное открытие, как Дон Кихот или Микки-Маус.
"Невиданное доселе племя" – так именует Целков своих уродцев, которых раз увидишь – не забудешь и ни с кем не спутаешь.
Племя дикое, примитивное, недоразвитое, но как будто перенесшее все грядущие глобальные катастрофы цивилизации.
Понятно, почему это племя вызывало панику среди чиновников.
И если первая выставка Целкова в Курчатовском институте продержалась два дня, то вторая, в Доме архитекторов, была закрыта через 15 минут: представители КГБ выключили свет и разогнали публику.


Двое с топорами.

Затем последовало исключение из Союза художников.

- Вы начинаете отсчет своего творчества с 60-го года, с появления ваших знаменитых масок. Почему именно шестидесятые стали временем новой культуры?

- Чистая случайность, в которой есть своя логика.
Об этом замечательно сказал Синявский: "Их объединяет решение задачи не творческой, но нравственно-моральной".
Слишком много свободных людей тогда появилось, хотя наиболее ярких все-таки сажали.
Созданное идиотами государство, которое не терпело отдельно взятого человека, не могло жить, не делая из него врага, подсознательно, конечно, родило моих персонажей.
Заживо сгнили целые поколения, сгнили души, вынужденные прятаться, ломаться, подделываться, подстраиваться.

Выхода не было.
Но я не занимался антисоветской деятельностью в прямом смысле.
Мы не вели политических разговоров, разве что иногда говорили, что хорошо, что плохо.
Для властей это не являлось криминалом.


Им было не до нас, надо было сначала хватать "политиков" – Буковского, Гинзбурга, Есенина-Вольпина, который заявил: "Уважайте собственную Конституцию!"
В Конституции была записана свобода совести, слова, собраний.
Если я приятелю показывал свои картины, а он мне свои стихи, к этому трудно было прицепиться юридически.
И я сказал власти: "Нет, друзья мои, со мной этот номер не пройдет!
Я у вас ничего не прошу, мне нужно только, чтобы меня милиция не трогала".

- Как вы ее обходили?

- Нужно было хитрить, и я вступил в Союз как художник театра, а до этого как-то все выкручивался.
"Вы где работаете?".
"А вот, спектакль делаю!" – и показываю договор.


Серия "Цирк".

Сумма небольшая, но милиция ведь тоже хитрая.
Им вообще-то дела не было до меня, это их должность обязывала: "Слушай, пойди проверь, что это там этот парень делает?"


Серия "Цирк".

В Питере я оформил единственную пьесу Хемингуэя, о войне в Испании – не помню, как она называлась.
В Москве был такой знаменитый спектакль "Дамоклов меч" по пьесе Назыма Хикмета в театре Сатиры, поставил его Плучек.


Серия "Цирк".

Назым Хикмет жил на Соколе и несколько раз приезжал ко мне в Тушино.
И когда написал новую пьесу, сказал Плучеку: "Вот, будет оформлять".


Серия "Цирк".

А Плучеку что – я у Акимова кончил, диплом у меня был театральный, хотя я не был театральным художником.
Но я этим питался, предпочитая не в столичных театрах работать, а в городе Кимры.


Серия "Цирк".

Мне аплодисменты были не нужны, нужны были деньжата и бумаги.
Кто-то из наших типа Алика Гинзбурга привез меня в Кимры, познакомил с режиссером.
Они делали двенадцать премьер в год, потому что иначе не окупались – зрителя-то не было. Денег я много не брал за работу и сделал там пять или шесть спектаклей.


Курильщик.

Наезжал туда, оформлял, а потом влез все-таки в Союз художников.

Продолжение текста, здесь.
Tags: Психология творчества, Художественная практика
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 2 comments