Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Zizek: Гегель vs Хайдеггер vs Лакан.

Начало текста, здесь.

Также смущает неопределенность в описании Хайдеггером смерти в конц. лагерях: эта смерть не есть более настоящая смерть (полагание смерти кого-либо, как возможности его предельной невозможности), а лишь еще один анонимный индустриально-технологический процесс.
Действительно, люди не «умирают» в лагерях, они индустриально истребляются. Хайдеггер не только неуместно полагает, что сожженные в лагерях жертвы не умирают «аутентичным образом», транслируя таким образом своё предельное страдание в субъективную «не-аутентичность».
Вопрос, который он не решается поставить, таков: как ОНИ субъективировали своё положение (отнеслись к нему)?
Их смерть была промышленным процессом уничтожения для палачей, но не для них самих.



Francois Balmès делает здесь примечательную ремарку: гипотетически имплицитный клинический упрек Лакана хайдеггеровской экзистенциальной аналитике Dasein как «бытия-к-смерти» состоит в том, что она подходит только для невротиков и терпит неудачу с психотиками.

Психотический субъект занимает экзистенциальную позицию, для которой нет места места на хайдеггеровских картах, позицию того, кто «выживает в своей собственной смерти».
Психотик более не удовлетворяет хайдеггеровской дескрипции вовлеченного в бытие Dasein, его жизнь не происходит более в координатах проекта будущего, свободно развернутого на фоне своего вымышленного прошлого: его жизнь – за пределами «заботы» (Sorge), его бытие более не направлено «к-смерти».

Избыток наслаждения, сопротивляющийся символизации (logos), является причиной тому, что два последних десятилетия своего учения Лакан (порой едва не патетически) настойчиво утверждает, что видит в себе анти-философа, того кто восстаёт против философии: философия есть онто-логия, её начальное условие, как изрек первый философ Парменид, «мышление и бытие есть одно», взаимное согласие мышления (логос как разум/ речь) и бытия.
Вплоть до Хайдеггера, Бытие о котором думала философия, всегда - то бытие, чей дом – язык, бытие, поддерживаемое языком, бытие, чей горизонт открывается языком, или, по выражению Витгенштейна, пределы моего языка – это пределы моего мира.
Вопреки этому онто-логическому допущению философии Лакан сосредотачивает внимание на реальности наслаждения, как чём-то таком, что, хотя и не является просто внешним языку (оно скорее «экс-тимно» в этом отношении), а сопротивляется символизации, оставляя инаковую сердцевину внутри, проявляется в языке как разрыв, разрез, брешь, неконсистентность или невозможность:
     Я призываю любого философа сегодня рассмотреть отношение между появлением означающего и тем способом, которым наслаждение относится к бытию…
Я говорю - нет такой философии, которая устраивает нас сегодня.
Несчастные недоношенные чудаки от философии, которых мы тянем за собой с начала 19 века, как ветшающие традиции, не представляют ничего, это лишь возня, а не очная ставка перед проблемой, которая есть единственный вопрос об истине и который назван и поименован Фрейдом – влечение к смерти, изначальный мазохизм наслаждения…
Все философические речи пасуют и умолкают здесь (L).


Именно таким образом Лакан обозначает свою позицию как «реализм наслаждения». Реализм, чей «естественный» враг не мог не появиться в гегелевском «панлогизме», как кульминационной точке онтологии; логике (само-развертывания логоса), как тотального объяснения бытия, через которую бытие утрачивает свою непрозрачность и становится совершенно ясным.
Но не двигался ли здесь Лакан слишком быстро?
Так ли просты вопросы, связанные с Гегелем?
Не является ли лицевая сторона гегелевского основного тезиса «нет ничего, что не есть логос», следуя лакановской «формуле сексуализации», утверждением не-Всего?
То же самое будет сказать - «не-всё есть логос», т.е. логос есть не-всё; даже - не разрушен ли он и изуродован изнутри противоречиями и разрывами, и потому никогда не является собой?

Возможно Лакан неотчетливо сознавал всё это, как видно из выше сказанного о неожиданном пределе философии в его жесткой отповеди «несчастным недоношенным чудакам от философии, которых мы тянем за собой с начала 19 века».
Эта отповедь в качестве начала берет пост-гегельянскую мысль.
Вполне очевидным кажется, что именно пост-гегельянская мысль порвала с онто-логией, утверждая первичность транс-логической Воли или Жизни – анти-логос (анти-философию), берущую начало от позднего Шеллинга через Шопенгауэра к Ницше. Это выглядит, будто Лакан усвоил урок Хайдеггера: марксистская формула «бытие определяет сознание» недостаточно радикальна – весь разговор о фактической жизни вовлеченной субъективности, как противоположность «простой созерцательной мысли» остаётся в пределах онтологии, поскольку (как показал Хайдеггер) бытие может проявляться только через логос.
Отличие от Хайдеггера в том, что Лакан вместо принятия этого согласия (тождественности) Бытия и логоса старается выйти за эти пределы, к измерению реального, явленного невозможным сочленением между субъектом и наслаждением.
Отсюда неудивительно, что проявляя внимание к тревоге, Лакан предпочитает Хайдеггеру Кьеркегора: он прочитывает Кьеркегора как анти-Гегеля, для которого парадокс христианской веры означает радикальный разрыв с древнегреческой онтологией (в отличие от хайдеггеровской редукции христианства к закату греческой онтологии в средневековой метафизике).
Вера – это экзистенциальный прыжок (из онтологической перспективы) в то, что не может не проявиться как сумасшествие, это безумное решение неподержанное никаким разумом – Бог Кьеркегора фактически «за пределом Бытия», Бог Реального, а не Бог философов.
Вот почему, Лакан снова возьмёт известное хайдеггеровское утверждение 1920х годов, когда тот оставил католическую церковь, что религия – смертельный враг философии – но увидит в этом повод обратиться к сердцевине Реального в религиозном опыте.

На этом фоне радикальной асимметрии или не-корреляции между субъектом и объектом (или мышлением и реальностью) можно отчетливо увидеть, где не дотягивает критика корреляционизма со стороны Мейяссу: в его неприятии трансцендентального корреляционизма (утверждение: чтобы помыслить реальность, уже должен быть субъект, которому эта реальность является) он сам остается слишком в пределах кантианско-трансцендентальной оппозиции между реальностью, как она нам является, и трансцендентным за-предельем реальности самой по себе, независимо от нас.
На ленинский манер (ленинизм Материализма и эмпириокритицизма) он затем утверждает, что мы можем получить доступ к самой реальности и помыслить её. Но нечто упущено в этом самом поле трансцендентальной дилеммы, нечто касающееся самого существа открытия Фрейда (в формулировке Лакана): внутренне присущая скручивающая конфигурация конститутивна для субъекта как такового.
То есть, то что утверждает Лакан – как раз есть непреодолимое (конститутивное) противоречие и не-корреляция между субъектом и реальностью: чтобы появился субъект, невозможный объект-который-субъект должен быть исключен из реальности, поскольку это самое его исключение открывает пространство для субъекта.
Проблема не в том, чтобы помыслить реальное за пределами трансцендентальной корреляции, независимо от субъекта; проблема – помыслить реальное ВНУТРИ субъекта, твердую сердцевину реального в самом сердце субъекта, его экс-тимном центре.

Вместе с тем, исключение этого объекта конститутивно для проявления реальности: поскольку реальность (но не реальное) коррелятивно субъекту, она может учредить себя через изъятие из себя объекта, того, который «является» субъектом, или, иными словами, через удаление объектного коррелята субъекта.
Если выразить это на старом жаргоне логики означающего - субъект есть единственно возможный выход из своей собственной невозможности, невозможности стать объектом.
То, что прерывает самозамыкание трансцендентальной корреляции, есть т.о. не трансцендентальная реальность, избегающая схватывания субъектом, а непостижимость объекта, который «является» самим субъектом.
Это настоящая «окаменелость», кость которая есть дух, перефразируя Гегеля, и этот объект не просто целая объективная реальность субъекта (успешная научная редукция субъективного опыта к объективным процессам, как в биогенетике), а бес-телесная, фантазматическая ламель (lamella).
На некоторых рисунках Фрэнсиса Бэкона мы видим тело (обычно обнаженное), в сочетании с жутковатой, темной, похожей на пятно, округлой, формой без формы, которая, кажется, вырастает из тела, едва его касаясь, как вид необъяснимого выступа, будто тело никак не может полностью восстановиться или воссоединиться, и тем самым непоправимо дестабилизирует органическое Целое тела – это то, на что указывал Лакан в своем понятии «ламели».

К чему эта изначальная утрата, почему это конститутивное изъятие из реальности части реального?
Именно потому, что субъект есть часть реальности.
Поскольку он появляется из неё.
Вот почему, если субъект должен появиться как не-субстанциальное когито, его бытие должно быть «облагорожено» до призрачного невозможного объекта, который вечно преследует его (и который может принимать множество фантазматических форм, от ламели до двойника).

«Официальная» трансцендентальная корреляция субъект-объект т.о удваивается разновидностью негативной корреляции субъекта и невозможного-реального объекта: до отношения с объектами, которые есть часть внешней реальности, субъект преследуется своей собственной объектной тенью.
В облике этого добавочного виртуального объекта субъект предъявляется реальному конститутивно «децентрированным», гораздо более радикально, даже чем в символическом порядке.
Вот как можно прочесть лакановскую формулировку формулы Декарта «cogito ergo sum»: «Я нахожусь на этом невозможном осколке реального, где я неспособен мыслить».
Мы также можем видеть каким образом две нехватки взаимно накладываются в этом невозможном объекте: конститутивная нехватка у субъекта (то, что субъект должен потерять, чтобы появиться в качестве субъекта означающего) и нехватка в Другом себе (то, что должно быть исключено из реальности, чтобы эта реальность могла появиться).
Кроме того, объект здесь не просто где пересекаются две нехватки: он буквально и гораздо более радикально возникает через взаимо-пересечение двух нехваток.
(Когда Лакан достиг этого места, он изменил статус объекта а (objet a) с воображаемого на реальный).
Потому реальное не есть некая разновидность изначального Бытия, утраченного в оппозиции субъекта и объекта (как Гельдерлин выразил это в знаменитом Ur-Fragment о немецком идеализме); напротив, реальное есть продукт (взаимоналожения двух нехваток).
Реальное – это не утрата, это то, отчего мы не можем избавиться, что остаётся всегда, как остаток символической операции.

В оппозиции между символическим порядком и реальностью, реальное находится на стороне символического – это часть реальности, которая цепляется за символическое (в облике своей неконсистентности/ разрыва/ невозможности).
Реальное – это точка, в которой внешняя оппозиция между символическим порядком и реальностью имманентна самому символическому, нанося ему увечья изнутри: это есть не-всё символического.
Реальное существует не потому, что символическое не может охватить своё внешнее реальное, а потому что символическое не может в полной мере стать СОБОЙ.
Бытие (реальность) существует, поскольку символическая система неконсистентна, дефективна.

Реальное, т.о., есть тупик формализации.
Этот тезис следует нагрузить всем его «идеалистическим» весом: дело не только в том, что эта реальность слишком обильна и потому всякая попытка охватить её посредством формализации провалится, споткнется о неё; реальное ЕСТЬ ни что иное как тупик формализации - существует густая «инаковая» реальность ВСЛЕДСТВИЕ неконсистентностей и разрывов в символическом порядке.
Реальное это ни что иное, как не-всё формализации, но не своё внешнее исключение.

Поскольку сама по себе реальность хрупкая и неконсистентная, она нуждается во вмешательстве Господского Означающего, чтобы себя стабилизировать в консистентном поле; это Господское Означающее маркирует точку, в которой означающее вторгается в реальное.
Господское Означающее есть такое означающее, которое не только указывает черты реальности, но также перформативно вмешивается в реальность.
Как таковое, Господское Означающее – это двойник объекта а (objet a): если объект а есть реальное на стороне символического, то Господское Означающее есть означающее, которое выпадает в реальное.
Его роль в точности соответствует трансцендентальному синтезу в апперцепции у Канта: его вмешательство преобразует неконсистентную множественность фрагментов реального в консистентное поле «объективной реальности».
Одним и тем же образом то, что у Канта есть добавление субъективного синтеза, который трансформирует множественность субъективных впечатлений в объективную реальность, у Лакана вмешательство Господского Означающего есть то, что преобразует беспорядочное поле впечатлений в «сверх-лингвистическую реальность». Тогда это будет лаканианским ответом корреляционизму: когда трансцендентальный корреляционизм может помыслить вторжение Господского Означающего как конституирующего реальность, он упускает ту другую перевернутую корреляцию между Господским Означающим и объектом а, т.е. он не может мыслить пятно реального, которое де-центрируется изнутри субъекта.

Субъект и Когито.

Лаканианский «субъект» именует разрыв в символическом, и его статус – реальное.
Как указал Balmès, именно поэтому в своём ключевом семинаре по логике фантазии (1966-67), после более десяти лет борьбы с Хайдеггером, Лакан завершает своё парадоксальное и (для тех кто следует хайдеггеровскому представлению о современной философии) совершенно неожиданное движение от Хайдеггера назад к Декарту, к картезианскому когито.
Здесь действительно есть парадокс: Лакан сначала принимает точку зрения Хайдеггера, что картезианское когито, фундирующее современную науку и её математизированное мироздание, возвещает предельное забвение Бытия; но для Лакана Реальное наслаждения является строго внешним к Бытию, и потому то, что для Хайдеггера есть аргумент ПРОТИВ когито, для Лакана это аргумент ЗА – реальное наслаждения может приблизиться, лишь когда мы покидаем сферу бытия.
Вот почему для Лакана не только есть когито, несводимое к само-прозрачности чистой мысли, но, пародоксальным образом, когито ЕСТЬ субъект бессознательного – разрыв/рассечение в порядке Бытия, в который вмешивается реальное наслаждения.

Конечно, это когито есть когито «в становлении», еще не res cogitans, мыслящая субстанция, которая полностью участвует в Бытии и в логосе.
В семинаре по логике фантазии Лакан прочитывает истину декартовского cogito ergo sum более радикально, чем в своих ранних семинарах, когда он бесконечно обыгрывал вариации «низвержения» субъекта.
Он начал с децентрирования бытия по отношению к мышлению: «Я не там где я мыслю», сердцевина нашего бытия (Kern unseres Wesens) не есть моё (само)сознание; однако он быстро понял, что такое прочтение оставляет слишком много места для иррационалистической философии жизни (Lebensphilosophie), жизни более глубокой чем мышление или язык, что противоречит лакановскому бессознательному, «структурированному как язык», т.е. совершенно «рациональному» или дискурсивному. Так он пришел к более совершенной формуле «Я мыслю там, где меня нет», которая децентрирует мышление относительно моего Бытия.
Как понимание моего полного присутствия Бессознательное есть чисто виртуальное (не-существующее, настоятельное) Другое Место мысли, которое ускользает от моего бытия.
Затем возникает различная пунктуация: «Я мыслю: поэтому я есть» - моё Бытие девальвируется до иллюзии, произведенной моей мыслью.
Однако, что есть общего у этих версий - это акцент на разрыве, обособляющем cogito от sum, мысль от бытия; целью Лакана было подорвать иллюзию их взаимоналожения, указывая на трещину в кажущейся однородности мышления-бытия.
Лишь к концу своих изысканий он заявил о взаимоналожении – но лишь в негативном смысле, и не иначе.
То есть Лакан окончательно принял наиболее радикальную точку отсчета картезианского когито, как точку негативного пересечения мышления и бытия: исчезающий пункт, в котором я не мыслю И я не существую.
Я НЕ СУЩЕСТВУЮ: я не есть субстанция, вещь, сущность; я редуцируюсь до пустоты в порядке бытия, к зазору, разрыву.
(Вспомним, что по Лакану дискурс науки предполагает лишение субъекта прав – если представить это в наивной формулировке, субъект науки редуцируется до нуля: научное суждение должно быть верно для всякого, кто повторяет тот же эксперимент.
Отойдя от науки, уместно сейчас включить положение субъекта высказывания именно в дискурс знания или инициации).
Я НЕ МЫСЛЮ: здесь вновь Лакан парадоксально принимает хайдеггеровский тезис, что (современная математизированная) наука «не мыслит» - но для него это как раз означает, что она разрывает рамку онто-логии, мышления как логоса, коррелятивного Бытию.
Как чистое когито, я не мыслю, я редуцируюсь к «чистой (форме) мысли», которая совпадает со своей противоположностью, т.е. которая не имеет содержания и существует как не-мышление.
Тавтология мышления является само-отменяющей таким же образом, как и тавтология бытия; именно поэтому для Лакана выражение «я есть то что я есть», возвещенное горящим кустом Моисею на горе Синай показывает Бога за пределами Бытия, Бога как Реальное.
(Здесь мы вновь можем провести линию с проектом спекулятивного материализма Мейяссу: научное математизированное Реальное находится вне трансцендентальной корреляции логоса и бытия).

Важность лакановского положения о когито в том, что в отношении к паре язык-мир оно предоставляет внешнюю ей точку, минимальную позицию сингулярной универсальности, которая буквально лишена мира, транс-исторична.
Это означает, что мы обречены на наш мир, на герменевтический горизонт нашей конечности, или, как выразился Гадамер – на непроницаемое основание исторических «предвзятостей», которые предопределяют поле того, что можем видеть и понимать. Всякий мир поддерживается языком, и всякий «разговорный» язык поддерживает мир – это то, что имел в виду Хайдеггер в своём тезисе о языке как «доме бытия». Действительно, разве это не есть наша спонтанная идеология?
Есть бесконечно дифференцированная, сложная реальность, в которую мы, индивиды и сообщества встроены, всегда получая опыт из частичной, конечной перспективы нашего исторического мира.
Демократический материализм яростно отвергает идею, что может существовать бесконечная универсальная Истина, которая рассекает поперек множество миров – в политике это означает «тоталитаризм», который полагает истину как универсальную.
Вот почему следует отвергнуть, скажем, якобинцев, которые наложили на множественность французского общества свои универсальные идеи равенства и прочие истины, и потому неизбежно закончили террором.
Итак, существует другая версия демократико-материалистической аксиомы: «всё, что имеет место в сегодняшнем обществе – это динамика глобализации пост-модерна, и (консервативно-ностальгические, фундаменталистские, старо-лефтистские, националистические, религиозные …) реакции и сопротивления этому».
Куда, конечно, материалистическая диалектика добавляет свою оговорку: «… за исключением радикально-освободительной (Коммунистической) политики истины».

Конечно, единственный для нас способ артикулировать эту истину лежит в языке – языке, который пытает.
Как это знал уже Гегель, когда мы мыслим, мы мыслим в языке против языка.
Это приводит нас к Беньямину: Можем ли мы не применить это различение мифического насилия и божественного насилия к двум модальностям насилия с которыми имеем дело?
Насилие языка, к которому обращается Хайдеггер - «мифическое насилие»: это насилие формируемое языком (sprach-bildende Gewalt), если перефразировать беньяминовское определение мифического насилия как staats-bildend (государствообразующее) – сила мифа как изначальный акт нарративизации или символизации.
В терминах Бадью, насильственное наложение трансцендентальных координат Мира на множественность Бытия.
Насилие мышления (и поэзии, если мы понимаем её отлично от Хайдеггера) есть наоборот, то что Беньямин называет «божественным насилием», язык разрушающий (sprach-zerstoerend), скручивание языка чтобы позволить транс-символическому реальному Истины обнаружиться в нём.
Tags: Жижек, Методология
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment