Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Ох, как крошится наш табак...Предисловие к "Диалектическим основам математики" А. Лосева.

Куда как страшно нам с тобой,
Товарищ большеротый мой!

Ох, как крошится наш табак,
Щелкунчик, дружок, дурак!

А мог бы жизнь просвистать скворцом,
Заесть ореховым пирогом...

Да, видно, нельзя никак.

Осип Мандельштам


Предисловие к "Диалектическим основам математики" А. Лосева.
Выход в свет сочинения А. Ф. Лосева «Диалектичес­кие основы математики» представляет собою настолько необычное явление в нашей научно-философской литера­туре, что будет совершенно нелишним сделать ряд заме­чаний об этом авторе и об этом сочинении — в особен­ности со стороны лица, ближе других стоявшего и к тому и к другому.



Лосев — это одно из наиболее одиозных имен совет­ской литературы и философии.
Около 1930 г. в литерату­ре была предпринята целая специальная кампания для расшифрования и разоблачения политической физионо­мии этого философа, имевшего к тому времени большое количество разнообразных философских сочинений и ис­следований.
Эта кампания дала самые отрицательные результаты: Лосев оказался «небезызвестным вождем ис­тинно русского идеализма»
1. А. М. Горький даже пока­чал головой: «Профессор не успел умереть...»
2. Тем не менее политическое разоблачение совсем не хотело касаться научно-философской стороны сочинений Лосева; и она так и осталась без раскрытия.
Это видно из того, что Лосев квалифицировался и как платоник, и как гегелианец, и как шеллингианец, и как гуссерлианец, и [как] бергсонианец, и как мистик, [и] как схоластик, и даже как эклектик.
Вместе с тем не нужно преувеличивать легкости этого анализа.
Лосев — это одна из самых сложных фигур не только у нас, но и на Западе.

В нем всегда уживалось столько разных тенденций, идей и методов, что написан­ное им только в ничтожной степени отражает его подлин­ную философскую жизнь.
Можно сказать, что это нич­тожные аккорды огромной философской симфонии, да и сам Лосев ощущает себя так, что он понастоящему и не начинал писать философски.
Вместе с тем это один из завершительных, резюмирующих умов.
Такие философы всегда появлялись в конце великих эпох для того, чтобы привести в систему вековую работу мысли и создать инвентарь умирающей культуры, чтобы передать его но­вой культуре, только еще строящейся.
Отсюда давниш­няя любовь Лосева к античному неоплатонизму, к Нико­лаю Кузанскому и к немецкому идеализму, та любовь, которую его враги всегда объясняли его мистицизмом, но которая по существу была наполовину любовь к сис­теме, к инвентарю, к архитектонике, к подведению ито­гов.
Стоит просмотреть хотя бы только оглавления его основных сочинений: тут везде на первом плане широчай­шая система при невероятном развитии отдельных дета­лей.
Даже в своей историко-философской работе Лосев часто только подводит итоги.
Свою совершенно своеоб­разную концепцию античного платонизма, производя­щую на многих какое-то дикое впечатление, он сам выво­дит не больше как почти только результат и сводку вековой работы над платонизмом вообще.
Все эти наклонности философа делают его работу громоздкой, тяжелой, невыносимо грузной, увесистой —и это при самом дотошном конструировании мельчай­ших деталей.
Нужно быть очень большим любителем философии, чтобы вникать в эти нескончаемые гирлянды мыслей, в этот, как выражается сам Лосев, балет катего­рий, во все эти тончайшие извивы логических тенденций духа.
У этого «патентованного мракобеса» всегда была самая напряженная логическая мысль; и никто у нас так не обнажал мыслительный остов философии, никто так не был влюблен в чистую мысль, как он.
И в течение многих лет у него не было иной радости, как бесконечно нагромождать одну категорию за другой, разлагая на них все самое сложное, самое глубокое, самое невыразимое.
Две тенденции характерны для философии Лосева еще с молодых лет—это иррационализм и диалектика.
Мож­но как угодно противопоставлять эти сферы, можно не­годовать и восставать против самой возможности (не говоря уже о нужности) этого противопоставления.
Но делать нечего, факт остается фактом.
Будущий историк советской философии с удивлением отметит: у самого алогичного, у самого иррационального, у самого, если угодно, мистического философа 20—30-х годов была са­мая сухая, самая отвлеченная, самая логическая филосо­фия, был какой-то экстаз схематизма и систематики.
Свой алогизм Лосев всегда проводил решительно во всем; и, кажется, никто, как он, не имеет у нас такого развитого ощущения всего  бесформенного в жизни, всегда невыявленного, затаенного, только еще зачина­ющегося, сокровенного.

Его любимую категорию «стано­вление» нужно понимать именно так, и он сам много раз и не худо ее изображал как раз в таком духе.
К концу 20-х годов этот иррационализм достиг самой крайней степени.
В «Диалектике мифа», напечатанной в 1930 г., вся жизнь, все бытие, весь мир превращены в мифологию.
Так прямо и утверждается: все телесное, все эмпирическое, все повсе­дневное есть стихия мифа; и нужно было читать его многочисленные примеры и анализы в этой книге, чтобы понять всю естественность и всю необходимость этих выводов для Лосева.
Сюда вошла и вся многоголосая древняя мифология, из которой он много лет любовно всматривался и вслушивался в самые дикие и в самые странные мифы; сюда вошла и вся история, где он выню­хивает затаенные мифические корни в самых позитивных и общепонятных формах жизни.
Даже европейский либе­рализм и наш советский марксизм он безбоязненно «разъяснял» в упомянутой книге как типично мифологи­ческие теории.
Но вот эта мифология переплетается с рационализ­мом.
И что же?
Из отвлеченной философии берется у него самое логическое, самое дотошно-рациональное, самое утонченное смакование чистой мысли.
Тогда оказывается, что Прокл, Николай Кузанский, Фихте, Шеллинг и Гегель, притом взятые в самом последнем логическом остове, начинают руководить Лосевым и давать ему философ­ские образцы.

     Напечатанные тома его сочинений доста­точно свидетельствуют об этой стихийной жизни катего­рий в философском сознании Лосева.
К числу этих сочинений, гипертрофированных в смыс­ле логики и диалектики, и относятся издаваемые ныне «Диалектические основы математики».
Кто знаком со старыми трудами Лосева, тому ясно, насколько глубоко обоснована у него в сознании самая тема философии математики.
Можно сказать, у него нет ни одного сочинения, где бы эта тема не затрагивалась.
В «Музыке как предмете логики» ей посвящено несколько глав.
Была напечатана целая книга о философии числа у неоплатоников.
Да и где же было больше всего разгуляться этой мысли, как не в математике, которая ведь уже сама по себе есть чистая мысль?
Лосев много рабо­тал над диалектическим обоснованием истории.
Однако исторические материалы часто расплывчаты и слишком доступны различной интерпретации.
На них труднее со­здать диалектическую систему, и для каждой системы всегда слишком много находится критиков и просто не­довольных.
Другое дело — математика.

Здесь всегда мо­жно точно удостовериться в правильности взятого пред­мета; и если владеть этим предметом, то уже нетрудно замечать, насколько близко диалектическая мысль подо­шла к его осознанию.
Отсюда математика—давнишняя любовь Лосева.
Не будь он философом, он, конечно, был бы математиком.
Однако только теперь, когда философ уже не первой молодости (44 года?), он сумел осуществить мечту своей молодости — философски понять математику.
Это, несомненно, подвиг целой жизни.
«Диалектические основы математики» — тяжелое, громоздкое здание.
Это какое-то перегруженное, могучее барокко.
Эту крепость нельзя взять нашармака, мимохо­дом.

Тут придется потрудиться читателям Лосева, и в особенности математикам, хотя для последних най­дутся еще и свои специфические трудности.
Прежде всего, автор довольно часто нападает на математиков, доказы­вает, что они не умеют мыслить, и разносит их за схолас­тику, формализм и т. д.
Математики должны ему это простить.

Ведь всем же известно, что в литературе нет и намека на такое произведение, которое создал тут автор.
Все до сих пор философствовавшие в математике ограничивались только самым общим, самым отвлеченным подходом.
Возьмите Канта, Гегеля; возьмите Конта, Вундта, Зигварта, Гуссерля, Когена, Наторпа, Кассирера.
Все это рассуждения, главным образом, только о числе вообще, о пространстве вообще, о счете вообще и т. д.
Если мы обратимся к философствующим математикам, то до сих пор мы находим здесь только эскизы, только проекты, только манифесты.
Правда, часто это — пре­красные эскизы и весьма ценные проекты.
Писать так глубоко и изящно по математике, как писал А. Пуанкаре, так утонченно скептично и прорицательно-художественно, как это может делать только гениальный француз, мудрый и порхающий одновременно,— так писать Лосев не может.
Лосев—это тяжелый паровоз, который пыхтит,  и шипит, и тащит сотню тяжело нагруженных вагонов.
Лосеву как не математику недоступна проницательность Вейля, широта Гильберта, изворотливость Броуэра 4.
Больше того, он запинается в интеграциях и забывает ставить С при неопределенном интегрировании; он не сразу скажет о различии циклических точек с бесконечно удаленными, путается в рядах Фурье и не имеет навыка в интегрировании дифференциальных уравнений.
Но тут-то и должна быть проявлена справедливость.
Уже зрелым философом Лосев не стеснялся засажи­ваться за университетские учебники и бегать за математи­ками с просьбой разъяснить те или другие вопросы.
Пусть же и математики не постесняются затратить время на изучение его философии и пусть на время расстанутся со своей горделивой уверенностью в непререкаемости своей науки.
Самая большая трудность для математиков будет заключаться в том, чтобы признать право кого бы то ни было из непрофессионалов-математиков говорить об этой науке.
Тем не менее профессионалы-математики достаточно скандалятся в своих суждениях о философии математики.
Я должна сказать,— кажется, в обиду для математиков,— что философские методы Гильберта для Лосева слишком наивны, чтобы он на них учился.
Я не нахожу нужным скрывать также и то, что, например, борьба так называемых интуиционистов и так называ­емых формалистов часто вызывала у Лосева только снис­ходительную улыбку,—до того эти методы мысли ка­жутся ему детскими и наивными.
Еще не скоро наступит то время, когда все признают, что философия тоже есть некая научная профессия и что никакому гениальному математику (не говоря уже о рядовых) совершенно не дано право философствовать о своей науке только на том основании, что он математик.
Лобачевский писал какую-то эмпирическую наивную чушь о своем новом гениаль­ном пространстве.
Г. Кантор думал, что его теория мно­жеств обосновывает католическую схоластику.
Пуанкаре думает, что если бы не было твердых тел, то не было бы и геометрии.
Он же «не знает», что такое мощность континуума.
Η. Η. Лузину, хотя он и стал академиком, после 30-летней математической работы все еще «трудно судить об истинности взглядов Гильберта», почтенному академику до сих пор еще не ясно, «реальный» или «фор­мальный» предмет у математики.
После всего этого брезговать философами едва ли целесообразно.

Уже давно чувствуется в науке потребность продумать математику всю целиком с точки зрения одного философского метода, потому что только применение последнего на цельном материале и может дать для него настоящую проверку и критику.
Покамест метод применен только на отдель­ных проблемах и еще не видно, какой результат получил­ся бы от соответствующего построения всей науки, до тех пор невозможно судить о подлинной ценности метода.
Последний может быть хорош в одних случаях и совер­шенно не годится в других.
Метод Лосева—строго диалектический.
Что этот ме­тод для него органичен и что он играет на нем так, как виртуоз-пианист на своем инструменте, это признают даже его враги.

Не только С. Л. Франк признал, что «со времени «Феноменологии духа» Гегеля почти не появ­лялось трудов с такой глубокой диалектикой, как «Фило­софия имени» Лосева» 5, но и А. Деборин согласен, что это действительно диалектика, хотя и не материалистиче­ская 6.
И вот этот метод применен для конструирования математики в целом.
Только теперь, после работы Лосе­ва, возникает вопрос о том, что такое диалектика в мате­матике и как она реально возможна.
Вместо рекламы и декларации, вместо ничего не говорящих манифестов Лосев бросается прямо в математическое море; и теперь можно уже реально судить, плавает ли диалектик в этом море и как плавает.
Суждения об этом плавании могут быть разные.
Од­нако даже при самом отрицательном суждении все же надо сказать, что большего никто не смог сделать.
Сде­лайте же хорошо, если Лосев сделал плохо.

Если позволено мне высказывать свои мнения, то я отнюдь не считаю эту работу безукоризненной.
Ряд проблем получил у Лосева не то чтобы неправильную, а какую-то внутренно не законченную разработку.
Так, например, учение о мнимых величинах и соответственно теория функций комплексного переменного, хотя, вообще говоря, это любимая тема Лосева и он потратил на нее массу времени и усилий, разработаны у него, на мой вкус, недостаточно.
Правда, здесь были затрачены колоссаль­ные усилив, чтобы добиться философской ясности, но, вероятно, просто еще не пришло время, чтобы об этом можно было говорить философски ясно и просто.
В конце концов то, что дает тут Лосев, почти не выходит из пределов обычного гауссовского представления мни­мостей.
Далее, мне кажется, тяжеловато разработана теория детерминантов и матриц.
Тут хочется чего-то более про­зрачного и элементарного, так как и сам детерминант слишком уже не хитрое математическое понятие.
В тео­рии групп интересна дедукция самого понятия группы, но детали вызывают сомнения.
Кроме того, с точки зрения самого же автора, было бы выгоднее больше осветить непрерывные группы, которых он почти не касается.
Не­ понятно мне положение гиперкомплексного числа в сис­теме Лосева: почему он говорит о них после трансцен­дентных чисел, в то время как уже задолго до этого прошла категория мнимых, куда и было бы естественнее всего вставить и гиперкомплексы?
В аксиоматике чувст­вуется пристрастие автора к множествам и к различным геометрическим пространствам и чувствуется нелюбовь к теории вероятностей и статистике.
Некоторые отделы прямо производят впечатление схоластики, хотя я тут многого просто не понимаю.
Например, учение о части и целом в § [ ], вероятно, было бы очень трудно опро­вергать, но в таком виде оно производит более веселое и прыгающее, чем основательное и солидное, впечатле­ние.
Лосеву вообще свойственно жонглирование катего­риями; и я всегда думала, что это доставляет ему удовольствие независимо от истинности самих категорий.
Что ж?
Эквилибристика и акробатика, в конце концов, не самое худшее, что есть в философии.
По крайней мере умно и весело.

С другой стороны, однако, в «Диалектических основах математики» есть вещи, которые имеют неоспоримо серьезное значение; и ради них необходимо простить автору изъяны и недостатки в других отношениях.
К чис­лу этих безусловно удачных пунктов я отношу, прежде всего, анализ самого понятия числа.
Пусть другие это изложат проще, понятнее, доступнее; пусть даже меняют терминологию.
Но, безусловно, это один из шедевров в философской литературе, занимавшейся числом.
Мне кажется, тут впервые дано в четкой форме и в железной системе все существенное, что есть в числе; и я пожелала бы каждому философу, каждому математику найти время и средства, чтобы усвоить этот отдел сочинения Лосева.
Далее, безусловно, заслуживает внимания и представляет огромный интерес (о деталях я не говорю) построение аксиоматики и, в особенности, то, что Лосев называет «выразительной формой».
Вообще я должна предупредить, что, не вчитавшись в Лосева (и, в частности, в его прежние сочинения), трудно рассчитывать на вхождение в его мир идей.
Каж­дое понятие и каждый термин, употребляемые им, настоль­ко переживаются им своеобразно и глубоко, что с обы­денным представлением их никак нельзя осилить.
Таковы термины «эйдос», «инобытие», «становление», «ставшее», «энергия», «эманация» и сюда же — «выражение».
Когда Лосев говорит об эйдосе, ему всегда представляется ка­кая-то умственная фигура, белая или разноцветная, и обязательно на темном фоне; это как бы фонарики с разноцветными крашеными стеклами, висящие на фоне темного сумеречного неба.
«Инобытие» для Лосева всег­да какое-то бесформенное тело или вязкая глина; он едва вытаскивает ноги из этой трясины, и она его ежесекундно засасывает.
Со «ставшим» ему ассоциируется что-то твердое и холодное, не то стена, не то камень, при этом обязательно холодное и даже что-то мрачное: не свер­нешь, не объедешь.
Но особенно надо учитывать то, что говорится о «выражении», так как классические типы философии почти не касаются этого понятия и оно — все­цело достояние новейшей философии.
Еще до революции Лосев развивал это понятие под влиянием Гуссерля и Кроче.

В дальнейшем он углубил его под влиянием новейшей искусствоведческой литературы.
Безусловно, многое он взял из неоплатонического и шеллингианского учения о символе и из последних неокантианских исследований «выразительных форм».
Однако все это были только материалы, которые Лосев поглощал в неимовер­ном количестве.
Свое же собственное учение о «выраже­нии» он строит вполне оригинально, хотя если бы он захотел, то для каждой своей строки он мог бы дать десятки ссылок на всю мировую философскую и искусствоведческую литературу об этом предмете.
От неоп­латоников лосевское «выражение» отличается отсутстви­ем панлогизма и, я бы сказала, каким-то акосмизмом, так что тут он ближе к современным феноменологам и языковедам.
Но от них он отличается напряженной диалектикой и острейшим чувством самостоятельности  всей выразительно-смысловой сферы, так что иному его выразительные «эманации» и впрямь покажутся какими-то физическими истечениями.
Я, конечно, не могу произ­водить анализа всех источников для системы Лосева (это не мешает сделать другим), но я считаю необходимым сказать одно: тут острейшее ощущение «выразительных» форм действительности, и это «выражение», может быть, самая яркая категория философии Лосева, синтезирую­щая у него в наиболее зрелой форме логическое и алоги­ческое.
И вот эти «выразительные» отделы «Основ», я думаю, надо ценить больше всего — и по их новизне, и по их оригинальности, и по богатству философских идей, за­траченных тут автором.
Кроме упомянутой аксиоматики выразительных форм (§ [ ]), сюда относятся «вырази­тельные» моменты в общей теории числа (§ [ ]), в нату­ральном ряде (§ [ ]), в типах числа (§ [ ]), в учениио композициях (§ [ ]) и пр.
В лосевском «выражении» всегда есть что-то активное, идущее на зрителя и слуша­теля, что-то выходящее из глубины и почти остросвер­лящее, проникающее.
Он все время твердит об «энергийности» выражения, и это недаром.
Нужно только эту «энергию» понять не грубо вещественно, а чисто смысло­вым образом.
Тут—одна из тайн этой многосложной философии, я бы сказала, что тут нечто психологическое, биографическое.
Представьте себе, что есть люди, кото­рые двигают и повелевают, поднимают и повергают ниц одним взглядом.
Представьте себе, что одним выражени­ем глаз можно отвести руку убийцы, можно заставить человека каяться за всю его прошлую жизнь, можно воскресить холодный и мертвый труп души, не способ­ной, казалось бы, ни к какой жизни.
Вот эта-то не вещест­венная, а смысловая сила выражения, которая и есть подлинно вещественная и жизненная сила среди живых людей, вот эта стихия смысловых энергий и есть один из самых основных предметов лосевского философствова­ния.
Углубляясь в стихию числа, он и здесь нашел эти выразительные силы (соответственно специфике этой сферы); и вот почему это, на мое ощущение, есть самое яркое и интересное во всей его системе.
Наконец, интереснейшим способом рассмотрения ма­тематических учений является у Лосева вскрытие инту­итивной основы этих учений.
Лосев полагает, что раньше  всяких формулировок у математика образуется некая смутная интуиция, принимающая иногда и очень ясные, раздельные формы, но всегда обладающая непосредст­венно наглядным и совершенно недискурсивным характе­ром.
Эта интуиция бесконечно богаче всяких формулиро­вок, и она-то и есть .подлинное творчество математика.
Тут Лосеву тоже придется столкнуться со стеной непони­мания.
Так как творцов в математике (как и везде) очень немного, остальные же представители этой науки только
усваивают чужие истины и передают их другим, то мало кто согласится с Лосевым относительно этой интуиции.

Не имеющие этих интуиции, конечно, должны будут воз­ражать, а когда им Лосев на это ответит, что они не
творцы истин, а только их передатчики другим, то это, конечно, обидно.

Тут, однако, невозможно примирение.
Те немногие намеки на глубины математического твор­чества, которые он делает в § [ ] и для которых он мог бы привести десятки подкрепляющих мест из классиков математики, конечно, будут квалифицированы как ми­стицизм.
Но Лосев никогда не сможет согласиться, что математическое творчество есть само по себе сухая и рациональная схема, лишенная внутреннего пафоса, лета­ющей интуиции, а также того поднимающего и волну­ющего восторга ума, когда этот ум созерцает числовую идею.
Но я знаю, что это бывает именно так, в большой или малой форме.
Для этой творческой интуиции, реальной так же, как таблица умножения, должна быть най­дена своя логическая категория в общей системе филосо­фии числа.
И не нужно укорять Лосева за то, что он хочет эту реальнейшую вещь зафиксировать принципиально и терминологически.
Изучая то, что содержится в математических руко­водствах, Лосев естественно находит только какие-то обрывки истины, на которых невозможно построить никакой философской теории.
Чтобы понять философ­ский смысл теоремы, ему приходится привлекать и мно­гое такое, что вовсе не требуется для обычного упот­ребления этих теорем; и он в конце концов наталкивается на то основное, первоначальное и чисто интуитивное, рационализацией чего явилась сама теорема.
Тогда он подвергает эту найденную им интуицию уже философ­ской рационализации, и вот в результате получается философский дублет для математической теоремы.
Такой  способ изучения математики никак нельзя назвать неин­тересным, и тут многому можно поучиться.
Достаточно указать на то, что учение Дедекинда о непрерывности имеет под собой, по учению Лосева, интуицию цветного поля, в котором один цвет незаметно переходит в другой, что Кантор в своем континууме имеет в виду непрерыв­ность раздельного целого, например, непрерывность и цельность букета, в котором много цветов соединены в одно целое, что под интегралами Эйлера лежит «эстетическая идея» Канта, что под признаком трансцендент­ности числа у Лиувилля—шеллингианское учение о ми­ровых потенциях, что современные теоретики множества воспитаны под влиянием импрессионистического физиономизма, что изобретатели исчисления бесконечно малых Лейбниц и Ньютон воспринимали мир как чистую фугу и сонату, а Коши — как программную симфонию, Гиль­берт с вещами вроде неархимедовой геометрии или кри­вой Пеано — Гильберта — как футуристическую патологию, и т. д. и т. д.
Во всем этом много условного и, может быть, произ­вольного, но невозможно отрицать самого метода.
Вмес­то абстрактных споров об «интуиционизме» и «форма­лизме» тут яснейшим образом показано, где реально в математике интуиция и где рациональная форма.
После этого упомянутые споры теряют всякое значение.
После Лосева надо будет спорить иначе об этих вещах.
Интуиция, иррациональное, внутреннее, символ 7 и миф и, с другой стороны, рационализация, систематика, диалектика — вот между какими пределами движется фи­лософия Лосева.
Я не раз была свидетельницей того, как эта интуиция с восторгом обреталась после длительных поисков и как она вновь отменялась после новых сооб­ражений.
Так, философ один раз не в переносном, а в бук­вальном смысле затанцевал, когда мы после мучитель­ных усилий напали на интуитивную картину взаимного движения вещественных и мнимых фокусов в кривых второго порядка при последовательном переходе их одна в другую.
В другой раз Лосев забил себе в голову какую-то совершенно непонятную картину интегрирования меж­ду мнимыми пределами.
И когда я скромно напомнила ему, что то же явление происходит и в криволинейных интегралах, то первой реакцией со стороны философа было классическое, но ничего не говорящее: «Тем хуже  для криволинейных интегралов!»
Однако недоразумение обнаружилось тотчас же, и философу пришлось кое-что изменить в «интуитивной» картине интегралов с комп­лексными переменными.
Одну общую идею из этой области я сама подала ему еще в 1924 г., занимаясь в тот период аналитическими функциями.
Но впоследствии я и сама была этому не рада, так как мне же и приходи­лось постоянно вносить расхолаживающую струю мате­матических формул и теорем в эту неистовую филосо­фию, когда она становилась чересчур интуитивной или чересчур диалектичной.
Не нужно преувеличивать достижения этой многолет­ней работы Лосева, но не нужно ее и приуменьшать.
Если скажут, что это не диалектика, или что это — метафизика, или что математика в этом не нуждается, или что это настолько мракобесный идеализм, что в нем и поучиться нечему, то все это, конечно, будет вздор.
Что логический аппарат, пущенный тут автором в ход, не везде работает одинаково хорошо, что местами он, может быть, и сов­сем не годится,— это вполне возможно.
Но важно, что начато большое дело и начато сильно, глубоко, уверенно, со вкусом.
И никто не сможет никому воспрепятствовать начинать его еще по-новому, если этот первый почин не везде удовлетворителен.
29.1.1936 г.

1 В рукописи сноска к этому месту не сохранилась.
2 В рукописи сноска к этому месту не сохранилась. А. М. Горький в своей
статье «О борьбе с природой» (Правда. 1931. 12 дек.) относил А. Ф. Лосева
к «людям, которые опоздали умереть».
3 В рукописи: всегда.
4 В современной транскрипции — Брауэра.
5 В рукописи сноска к этому месту не сохранилась. См.: Франк С. Новая
русская религиозная система (Путь (Париж). 1928. № 9. С. 89): «...после «Феноме­
нологии духа» Гегеля едва ли найдется много примеров философских построений,
подобных системе Лосева».
6 В рукописи сноска к этому месту не сохранилась. См.: Деборин А. Со­
временные проблемы философии марксизма // Вестник Коммунистической акаде­
мии. 1929. № 32(2).
7 В рукописи: внутренний символ.


В. M. ЛОСЕВА

Tags: Лосев, Математика, Методология, Методология марксизма, Наука, Технологии
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 5 comments