Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Categories:

Энгельс. Письма об историческом материализме 1890-1894

ЭНГЕЛЬС-КОНРАДУ ШМИДТУ
В БЕРЛИН


Лондон, 5 августа 1890 г.
...О книге Пауля Барта 1.  я читал в венском журнале “Deutsche Worte” отзыв, написанный злополучным Морицем Виртом 2, и эта критика оставила у меня неблагоприятное впечатление также и о самой книге.
Я просмотрю ее, но должен сказать, что если Морицхен правильно его цитирует, то Барт утверждает, будто он во всех сочинениях Маркса смог найти всего лишь один пример зависимости философии и т. д. от материальных условий существования, а именно тот, что Декарт объявляет животных машинами.



Мне просто жалко человека, который может писать подобные вещи.


И раз этот человек еще не понял, что хотя материальные условия существования являются primum agens 1), это не исключает того, что идеологические области оказывают в свою очередь обратное, но вторичное воздействие на эти материальные условия; раз это ему неясно, то он не способен понимать и тот предмет, о котором пишет.
Но, повторяю, ведь это все из вторых рук, Морицхен же — опасный друг.
И у материалистического понимания истории имеется теперь множество таких друзей, для которых оно служит предлогом, чтобы не изучать историю.
Дело обстоит совершенно так же, как тогда, когда Маркс говорил о французских “марксистах” конца 70-х годов: “Я знаю только одно, что я не марксист”.
Вот также в “Volks-Tribune” происходила дискуссия о распределении продуктов в будущем обществе — будет оно происходить соответственно количеству труда или иначе 3.
К вопросу подошли тоже сугубо “материалистически” в противоположность известным идеалистическим фразам о справедливости.
Но, как ни странно, никому не пришло в голову, что ведь способ распределения существенным образом зависит от того, какое количество продуктов подлежит распределению, и что это количество, конечно, меняется в зависимости от прогресса производства и организации общества, а следовательно, должен меняться и способ распределения.
Но все участники дискуссии рассматривают “социалистическое общество” не как что-то постоянно меняющееся и прогрессирующее, а как нечто стабильное, раз навсегда установленное, что должно, следовательно, иметь также раз навсегда установленный способ распределения.
Но если рассуждать здраво, то можно все-таки:
1) попытаться отыскать способ распределения, с которого будет начато, и
2) постараться найти общую тенденцию дальнейшего развития.

Но об этом я во всей дискуссии не нахожу ни слова.
Вообще для многих молодых писателей в Германии слово “материалистический” является простой фразой, которой называют все, что угодно, ее давая себе труда заняться дальнейшим изучением, то есть приклеивают этот ярлычок и считают, что этим вопрос решен.
Однако наше понимание истории есть прежде всего руководство к изучению, а не рычаг для конструирования на манер гегельянства.
Всю историю надо изучать заново, надо исследовать в деталях условия существования различных общественных формаций, прежде чем пытаться вывести из них соответствующие им политические, частноправовые, эстетические, философские, религиозные и т. п. воззрения.
Сделано в этом отношении до сих пор немного, потому что очень немногие люди серьезно этим занимались.
В этом отношении нам нужна большая помощь, область бесконечно велика, и тот, кто хочет работать серьезно, может многое сделать и отличиться.
Но вместо этого у многих немцев из молодого поколения фразы об историческом материализме (ведь можно все превратить в фразу) служат только для того, чтобы как можно скорее систематизировать и привести в порядок свои собственные, относительно весьма скудные исторические познания (экономическая история ведь еще в пеленках!) и затем возомнить себя великими.
И тогда-то и может явиться какой-нибудь Барт и взяться за то, что в его среде, во всяком случае, сведено уже к пустой фразе.
Однако все это, конечно, выравняется.
Мы в Германии теперь достаточно сильны, чтобы вынести многое.
Одной из величайших услуг, оказанных нам законом против социалистов 4, было то, что он освободил нас от навязчивости немецкого студента с социалистическим налетом.
Теперь мы достаточно сильны, чтобы вынести и этого немецкого студента, который снова очень уж заважничал.
Вы, действительно уже кое-что сделавший, сами, вероятно, заметили, как мало среди молодых литераторов, связанных с партией, таких, которые дают себе труд изучать политическую экономию, историю политической экономии, историю торговли, промышленности, земледелия, общественных формаций.
Многие ли из них знают о Маурере больше, чем одно только его имя!
Самомнение журналиста должно все преодолеть, а этому соответствуют и результаты. Эти господа воображают, что для рабочих все годится.
Если бы они знали, что Маркс считал свои лучшие вещи все еще недостаточно хорошими для рабочих, что он считал преступлением предлагать рабочим что-нибудь не самое лучшее!..
Печатается по тексту Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса,
изд. 2, т. 37, стр. 370—372

ЭНГЕЛЬС - ЙОЗЕФУ БЛОХУ В КЕНИГСБЕРГ
Лондон, 21[—22] сентября 1890 г.
...Согласно материалистическому пониманию истории в историческом процессе определяющим моментом в конечном счете является производство и воспроизводство действительной жизни.
Ни я, ни Маркс большего никогда не утверждали.
Если же кто-нибудь искажает это положение в том смысле, что экономический момент является будто единственно определяющим моментом, то он превращает это утверждение в ничего не говорящую, абстрактную, бессмысленную фразу.
Экономическое положение — это базис, но на ход исторической борьбы также оказывают влияние и во многих случаях определяют преимущественно форму ее различные моменты надстройки: политические формы классовой борьбы и ее результаты — государственный строй, установленный победившим классом после выигранного сражения, и т. п., правовые формы и даже отражение всех этих действительных битв в мозгу .участников, политические, юридические, философские теории, религиозные воззрения и их дальнейшее развитие в систему догм.
Существует взаимодействие всех этих моментов, в котором экономическое движение как необходимое в конечном счете прокладывает себе дорогу сквозь бесконечное множество случайностей (то есть вещей и событий, внутренняя связь которых настолько отдалена или настолько трудно доказуема, что мы можем пренебречь ею, считать, что ее не существует).
В противном случае применять теорию к любому историческому периоду было бы легче, чем решать простое уравнение первой степени.
Мы делаем нашу историю сами, но,
во-первых,
мы делаем ее при весьма определенных предпосылках и условиях.
Среди них экономические являются в конечном счете решающими.
Но и политические и т. п. условия, даже традиции, живущие в головах людей, играют известную роль, хотя и не решающую.
Прусское государство возникло и развивалось также благодаря историческим и в конечном счете экономическим причинам.
Но едва ли можно, не сделавшись педантом, утверждать, что среди множества мелких государств Северной Германии именно Бранденбург был предназначен для роли великой державы, в которой воплотились экономические, языковые, а со времени Реформации и религиозные различия между Севером и Югом, и что это было предопределено только экономической необходимостью, а другие моменты не оказывали также влияния (прежде всего то обстоятельство, что Бранденбург благодаря обладанию Пруссией был втянут в польские дела и через это в международные политические отношения, которые явились решающими также и при образовании владений Австрийского дома).
Едва ли удастся кому-нибудь, не сделавшись посмешищем, объяснить экономически существование каждого маленького немецкого государства в прошлом и в настоящее время или происхождение верхненемецкого передвижения согласных, превратившего географическое разделение, образованное горной цепью от Судет до Таунуса, в настоящую трещину, проходящую через всю Германию.
Во-вторых, история делается таким образом, что конечный результат всегда получается от столкновения множества отдельных воль, причем каждая из этих воль становится тем, что она есть, опять-таки благодаря массе особых жизненных обстоятельств.
Таким образом, имеется бесконечное количество перекрещивающихся сил, бесконечная группа параллелограммов сил, и из этого перекрещивания выходит одна равнодействующая — историческое событие.
Этот результат можно опять-таки рассматривать как продукт одной силы, действующей как целое, бессознательно и безвольно.
Ведь то, чего хочет один, встречает противодействие со стороны всякого другого, и в конечном результате появляется нечто такое, чего никто не хотел.
Таким образом, история, как она шла до сих пор, протекает подобно природному процессу и подчинена, в сущности, тем же самым законам движения.
Но из того обстоятельства, что воли отдельных людей, каждый из которых хочет того, к чему его влечет физическая конституция и внешние, в конечном счете экономические, обстоятельства (или его собственные, личные, или общесоциальные), что эти воли достигают не того, чего они хотят, но сливаются в нечто среднее, в одну общую равнодействующую,— из этого все же не следует заключать, что эти воли равны нулю. Наоборот, каждая воля участвует в равнодействующей и постольку включена в нее.
Далее, я прошу Вас изучать эту теорию по первоисточникам, а не из вторых рук,— право же, это гораздо легче.
Маркс не написал ничего, в чем бы эта теория не играла роли.
В особенности великолепным образцом ее применения является “18 брюмера Луи Бонапарта” 2).
Точно так же множество указаний есть и в “Капитале” 3).
Затем я вправе, пожалуй, указать на мои сочинения: “Переворот в науке, произведенный господином Евгением Дюрингом” 4) и “Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии” 5), в которых я дал самое подробное, насколько мне известно, изложение исторического материализма из всех существующих.
Маркс и я отчасти сами виноваты в том, что молодежь иногда придает больше значения экономической стороне, чем это следует.
Нам приходилось, возражая нашим противникам, подчеркивать главный принцип, который они отвергали, и не всегда находилось время, место и возможность отдавать должное остальным моментам, участвующим во взаимодействии.
Но как только дело доходило до анализа какого-либо исторического периода, то есть до практического применения, дело менялось, и тут уже не могло быть никакой ошибки.
К сожалению, сплошь и рядом полагают, что новую теорию вполне поняли и могут
ее применять сейчас же, как только усвоены основные положения, да и то не всегда правильно.
И в этом я могу упрекнуть многих из новых “марксистов”; ведь благодаря этому также возникала удивительная путаница...
Печатается по тексту Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса,
изд. 2, т. 37, стр. 394—396

ЭНГЕЛЬС - КОНРАДУ ШМИДТУ
В БЕРЛИН

Лондон, 27 октября 1890 г.
Дорогой Шмидт!
Пользуюсь первой свободной минутой, чтобы ответить Вам.
Я полагаю, что Вы поступите правильно, если примете предложение “Zuricher Post”.
Вы там можете научиться кое-чему в области экономики, в особенности, если будете иметь в виду, что Цюрих — это все еще только денежный и спекулятивный рынок третьего разряда, и поэтому все возникающие там впечатления ослаблены благодаря двойному и тройному отражению или намеренно искажены.
Но Вы на практике познакомитесь со всем механизмом и будете вынуждены следить за биржевыми отчетами из первых рук — из Лондона, Нью-Йорка, Парижа, Берлина, Вены — и тогда перед Вами предстанет мировой рынок в его отражении как денежный рынок и рынок ценных бумаг.
С экономическими, политическими и другими отражениями дело обстоит точно так же, как и с отражениями в человеческом глазу.
Они проходят через собирательную линзу и поэтому представляются в перевернутом виде — вниз головой.
Только отсутствует нервный аппарат, который для нашего представления поставил бы их снова на ноги.
Биржевик видит движение промышленности и мирового рынка только в перевернутом отражении денежного рынка и рынка ценных бумаг, и поэтому следствие становится для него причиной.
Это я наблюдал еще в 40-х годах в Манчестере: лондонские биржевые отчеты были совершенно непригодны для того, чтобы составить по ним представление о ходе развития промышленности и ее периодических максимумах и минимумах, потому что эти господа пытались объяснять все явления кризисами денежного рынка, которые ведь по большей части сами являлись всего лишь симптомами.
Тогда речь шла о том, чтобы начисто отрицать происхождение промышленных кризисов из временного перепроизводства, и дело поэтому имело к тому же еще и тенденциозную сторону, побуждающую прибегать к извращениям.
Теперь этот пункт отпадает — для нас, по крайней мере, раз и навсегда,— и к тому же несомненным фактом является то обстоятельство, что денежный рынок также может иметь свои собственные кризисы, при которых прямые нарушения промышленного производства играют лишь подчиненную роль или даже не играют никакой роли.
Здесь надо кое-что выявить еще и исследовать, особенно в историческом плане за последние 20 лет.
Там, где существует разделение труда в общественном масштабе, отдельные процессы труда становятся самостоятельными по отношению друг к другу.
Производство является в последнем счете решающим.
Но как только торговля продуктами обособляется от производства в собственном смысле слова, она следует своему собственному движению, над которым в общем и целом главенствует движение производства, но которое в отдельных частностях и внутри этой общей зависимости следует опять-таки своим собственным законам, присущим природе этого нового фактора.
Это движение имеет свои собственные фазы и, в свою очередь, оказывает обратное действие на движение производства.
Открытие Америки было вызвано жаждой золота, которая еще до этого гнала португальцев в Африку (ср. Зётбер. “Добыча благородных металлов”), потому что столь сильно развившаяся в XIV и XV вв. европейская промышленность и соответствовавшая ей торговля требовали больше средств обмена, чего Германия — великая страна серебра в 1450—1550 гг.—не могла доставить.
Завоевание Индии португальцами, голландцами, англичанами с 1500 по 1800 г. имело целью импорт из Индии.
Об экспорте туда никто не помышлял.
И все же какое колоссальное обратное действие оказали на промышленность эти открытия и завоевания, вызванные чисто торговыми интересами: только потребность экспорта в эти страны создала и развила крупную промышленность.
Так и с денежным рынком.
Как только торговля деньгами отделяется от торговли товарами, она приобретает — при известных условиях, определяемых производством и торговлей товарами, и в этих пределах — свое собственное развитие, имеет особые законы и фазы, которые определяются ее собственной природой.
Когда же вдобавок к этому торговля деньгами в своем дальнейшем развитии расширяется до торговли ценными бумагами — причем эти ценные бумаги состоят не только из государственных бумаг, но к ним присоединяются и акции промышленных и транспортных предприятий, и торговля деньгами завоевывает, таким образом, прямое господство над частью производства, которое в общем и целом господствует над нею,— тогда обратное действие торговли деньгами на производство становится еще сильнее и сложнее.
Торговцы деньгами являются собственниками железных дорог, шахт, металлургических заводов и т. д.
Эти средства производства приобретают двоякий характер: их работа должна приспособляться то к интересам непосредственного производства, то к потребностям акционеров, поскольку они же являются банкирами.
Самый яркий пример этого — североамериканские железные дороги.
Вся работа их зависит в данное время от биржевых операций какого-нибудь Джея Гулда, Вандербилта и т. д.— операций, совершенно чуждых деятельности отдельной дороги и ее интересам как средства сообщения.
И даже здесь, в Англии, мы наблюдали десятилетиями продолжавшуюся борьбу различных железнодорожных обществ из-за разграничения их территорий, борьбу, в которой растрачивались колоссальные деньги не в интересах производства и транспорта, а исключительно в силу соперничества, преследовавшего большей частью лишь цель облегчить биржевые операции торговцев деньгами, владеющих акциями.
В этих нескольких замечаниях о моем понимании отношения производства к торговле товарами и их обоих к торговле деньгами я в основном уже ответил на Ваши вопросы об историческом материализме вообще.
Это легче всего понять с точки зрения разделения труда.
Общество порождает известные общие функции, без которых оно по может обойтись. Предназначенные для этого люди образуют новую отрасль разделения труда внутри общества.
Тем самым они приобретают особые интересы также и по отношению к тем, кто их уполномочил; они становятся самостоятельными по отношению к ним, и — появляется государство.
А затем происходит то же, что и при торговле товарами и позднее при торговле деньгами.
Новая самостоятельная сила, правда, в общем и целом должна следовать за движением производства, но она, в свою очередь, оказывает обратное воздействие на условия и ход производства в силу присущей ей или, вернее, однажды полученной ею и постепенно развивавшейся дальше относительной самостоятельности.
Это есть взаимодействие двух неодинаковых сил: с одной стороны, экономического движения, а с другой — новой политической силы, которая стремится к возможно большей самостоятельности и, раз уже она введена в действие, обладает также и собственным движением.
Экономическое движение в общем и целом проложит себе путь, но оно будет испытывать на себе также и обратное действие политического движения, которое оно само создало и которое обладает относительной самостоятельностью.
На экономическое движение оказывает влияние, с одной стороны, движение государственной власти, а с другой — одновременно с нею порожденной оппозиции.
Как на денежном рынке отражается в общем и целом и с указанными выше оговорками движение промышленного рынка, и, конечно, отражается превратно, так и в борьбе между правительством и оппозицией отражается борьба уже до этого существующих и борющихся классов, и точно так же превратно: уже не прямо, а косвенно, не как борьба классов, а как борьба за политические принципы, и притом так превратно, что потребовались тысячелетия для того, чтобы нам стало ясно, в чем суть.
Обратное действие государственной власти на экономическое развитие может быть троякого рода.
Она может действовать в том же направлении — тогда развитие идет быстрее; она может действовать против экономического развития — тогда в настоящее время у каждого крупного народа она терпит крах через известный промежуток времени; или она может ставить экономическому развитию в определенных направлениях преграды и толкать его в других направлениях.
Этот случай сводится в конце концов к одному из предыдущих.
Однако ясно, что во втором и третьем случаях политическая власть может причинить экономическому развитию величайший вред и может вызвать растрату сил и материала в массовом количестве.
Кроме того, имеется еще случай завоевания и грубого уничтожения экономических ресурсов, вследствие чего прежде при известных обстоятельствах бесследно гибли все результаты экономического развития целой местности или нации.
Теперь этот случай имеет по большей части противоположные последствия, по крайней мере у больших народов.
Побежденный в итоге выигрывает иногда и в экономическом, и в политическом, и в моральном отношениях больше, чем победитель.
С правом дело обстоит точно так же.
Как только становится необходимым новое разделение труда, создающее профессиональных юристов, открывается опять-таки новая самостоятельная область, которая при всей своей общей зависимости от производства и торговли все же обладает особой способностью обратно воздействовать на эти области.
В современном государстве право должно не только соответствовать общему экономическому положению, не только быть его выражением, но также быть внутренне согласованным выражением, которое не опровергало бы само себя в силу внутренних противоречий.
А для того чтобы этого достичь, точность отражения экономических отношений нарушается все больше и больше.
И это происходит тем чаще, чем реже случается, что кодекс законов представляет собой резкое, несмягченное, неискаженное выражение господства одного класса: ведь это противоречило бы “понятию права”.
Чистое, последовательное понятие права революционной буржуазии эпохи 1792— 1796 гг. фальсифицировано во многих отношениях уже в Кодексе Наполеона 5, а в той мере, в какой это понятие права в нем воплощено, оно должно претерпевать ежедневно всяческие смягчения благодаря возрастающей силе пролетариата.
Но это не мешает тому, что Кодекс Наполеона является тем сводом законов, который лежит в основе всех новых кодификаций во всех частях света.
Таким образом, ход “правового развития” состоит по большей части только в том, что сначала пытаются устранить противоречия, вытекающие из непосредственного перевода экономических отношений в юридические принципы, и установить гармоническую правовую систему, а затем влияние и принудительная сила дальнейшего экономического развития опять постоянно ломают эту систему и втягивают ее в новые противоречия.
(Я здесь говорю пока только о гражданском праве.)
Отражение экономических отношений в виде правовых принципов точно так же необходимо ставит эти отношения на голову.
Этот процесс отражения происходит помимо сознания действующего; юрист воображает, что оперирует априорными положениями, а это всего лишь отражения экономических отношений.
Таким образом, все стоит на голове.
А что это извращение, представляющее собой, пока оно еще не раскрыто, то, что мы называем идеологическим воззрением, в свою очередь, оказывает обратное действие на экономический базис и может его в известных пределах модифицировать,— это мне кажется само собой разумеющимся.
Основа наследственного права — экономическая, если предположить одинаковую ступень развития семьи.
Несмотря на это, будет очень трудно доказать, что, например, в Англии абсолютная свобода завещаний, а во Франции сильное ее ограничение объясняются во всех частностях только экономическими причинами.
Но и то и другое оказывает очень значительное обратное действие на экономику благодаря тому, что влияет на распределение имуществ.
Что же касается тех идеологических областей, которые еще выше парят в воздухе — религия, философия и т. д.,— то у них имеется предысторическое содержание, находимое и перенимаемое историческим периодом, содержание, которое мы теперь назвали бы бессмыслицей.
Эти различные ложные представления о природе, о существе самого человека, о духах, волшебных силах и т. д. имеют по большей части экономическую основу лишь в отрицательном смысле; низкое экономическое развитие предысторического периода имеет в качестве дополнения, а порой в качестве условия и даже в качестве причины ложные представления о природе.
И хотя экономическая потребность была и с течением времени все более становилась главной пружиной прогресса в познании природы, все же было бы педантизмом, если бы кто-нибудь попытался найти для всех этих первобытных бессмыслиц экономические причины.
История наук есть история постепенного устранения этой бессмыслицы или замены ее новой, но все же менее нелепой бессмыслицей.
Люди, которые этим занимаются, принадлежат опять-таки к особым областям разделения труда, и им кажется, что они разрабатывают независимую область.
И поскольку они образуют самостоятельную группу внутри общественного разделения труда, постольку их произведения, включая и их ошибки, оказывают обратное влияние на все общественное развитие, даже на экономическое.
Но при всем том они сами опять-таки находятся под господствующим влиянием экономического развития.
В философии, например, это можно легче всего доказать для буржуазного периода.
Гоббс был первым современным материалистом (в духе XVIII века), но он жил в то время, когда абсолютная монархия во всей Европе переживала период своего расцвета, а в Англии вступила в борьбу с народом, и был сторонником абсолютизма.
Локк был в религии, как и в политике, сыном классового компромисса 1688 года 6. Английские деисты 7 и их более последовательные продолжатели — французские материалисты были настоящими философами буржуазии, французы — даже философами буржуазной революции.
В немецкой философии от Канта до Гегеля отразился немецкий обыватель — то в позитивном, то в негативном смысле.
Но, как особая область разделения труда, философия каждой эпохи располагает в качестве предпосылки определенным мыслительным материалом, который передан ей ее предшественниками и из которого она исходит.
Этим объясняется, что страны, экономически отсталые, в философии все же могут играть первую скрипку: Франция в XVIII веке по отношению к Англии, на философию которой французы опирались, а затем Германия по отношению к первым двум.
Но как во Франции, так и в Германии философия, как и всеобщий расцвет литературы в ту эпоху, была также результатом экономического подъема.
Преобладание экономического развития в конечном счете также и над этими областями для меня неоспоримо, но оно имеет место в рамках условий, которые предписываются самой данной областью: в философии, например, воздействием экономических влияний (которые опять-таки оказывают действие по большей части только в своем политическом и т. п. выражении) на имеющийся налицо философский материал, доставленный предшественниками.
Экономика здесь ничего не создает заново, но она определяет вид изменения и дальнейшего развития имеющегося налицо мыслительного материала, но даже и это она производит по большей части косвенным образом, между тем как важнейшее прямое действие на философию оказывают политические, юридические, моральные отражения.
О религии я сказал самое необходимое в последней главе брошюры о Фейербахе 6).
Следовательно, если Барт полагает, что мы отрицали всякое обратное влияние политических и т. д. отражений экономического движения на само это движение, то он просто сражается с ветряными мельницами.
Ему следует заглянуть лишь в “18 брюмера” Маркса 7), где речь и идет почти только о той особой роли, которую играют политическая борьба и события, конечно, в рамках их общей зависимости от экономических условий; или посмотреть “Капитал”, например, отдел о рабочем дне 8), где показано, какое решительное действие оказывает законодательство, которое ведь является политическим актом, или отдел, посвященный истории буржуазии (24-я глава 9)).
К чему же мы тогда боремся за политическую диктатуру пролетариата, если политическая власть экономически бессильна?
Насилие (то есть государственная власть) — это тоже экономическая сила!
Но у меня сейчас нет времени критиковать саму книгу'.
Сначала должен выйти III том10), да и вообще я считаю, что это отлично может сделать, например, Бернштейн.
Чего всем этим господам не хватает, так это диалектики.
Они постоянно видят только здесь причину, там — следствие.
Они не видят, что это пустая абстракция, что в действительном мире такие метафизические полярные противоположности существуют только во время кризисов, что весь великий ход развития происходит в форме взаимодействия (хотя взаимодействующие силы очень неравны: экономическое движение среди них является самым сильным, первоначальным, решающим), что здесь нет ничего абсолютного, а все относительно.
Для них Гегеля не существовало.
Печатается по тексту Сочинений К. Маркса и Ф. Энгельса, изд. 2, т.37, стр. 414—421



ПРИМЕЧАНИЯ
1 Речь идет о книге П. Барта “Die Geschichtsphilosophie Hegels und. Hegelianer bis auf Marx und Hartmann” (“Философия истории Гегеля и гегельянцев до Маркса и Гартмана включительно”), вышедшей в Лейпциге в 1890 году.
2 “Deutsche Worte” (“Немецкое слово”) — австрийский экономический и общественно-политический журнал, выходил в Вене с 1881 по 1904 год.
Статья М. Вирта “Бесчинство по отношению к Гегелю в гонения на него в современной Германии” была опубликована в № 5 журнала за 1890 год,
3 “Berliner Yolks-Tribune” (“Берлинская народная трибуна”) — еженедельная социал-демократическая газета, близкая к полуанархистской группе “молодых”; выходила с 1887 по 1892 год.
Материалы дискуссии по вопросу “Каждому — полный продукт его труда” печатались в газете с 14 июня по 12 июля 1890 года.
4 Исключительный закон против социалистов был введен в Германии 21 октября 1878 года.
По этому закону были запрещены все организации социал-демократической, партии, массовые рабочие организации, рабочая печать, конфисковывалась социалистическая литература, социал-демократы подвергались репрессиям.
Под напором массового рабочего движения закон был отменен 1 октября 1890 года.
5 Под кодексом Наполеона Энгельс имеет в виду не один лишь Гражданский кодекс (Code civil), принятый при Наполеоне I в 1804 г. и известный под названием “Кодекс Наполеона”, а в широком смысле всю систему буржуазного права, представленную пятью кодексами (гражданским, гражданским процессуальным, торговым, уголовным и уголовно-процессуальным), принятыми при Наполеоне I в 1804—1810 годах.
Эти кодексы были введены в завоеванных наполеоновской Францией областях Западной и Юго-Западной Германии и продолжали действовать в Рейнской провинции и после присоединения ее к Пруссии в 1815 году.
6 Название “славной революции” в английской буржуазной историографии получил государственный переворот 1688 г., в результате которого в Англии была низложена династия Стюартов и установлена конституционная монархия (1689) во главе с Вильгельмом Оранским, основанная на компромиссе между землевладельческой аристократией и крупной буржуазией.
7 Деизм — религиозно-философское учение, признающее бога как безличную разумную первопричину мира, но отрицающее его вмешательство в жизнь природы и общества.


ПРИМЕЧАНИЯ РЕДАКЦИИ

1) — первопричиной. Ред.
2) См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 8. Ред.
3) См. там же, т. 23. Ред.
4) См. там же, т. 20. Ред.
5) См. там же, т. 21. Ред.
6) См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 21,
с. 313— 316. Ред.
7) См. К. Маркс и Ф. Энгельс. Соч., изд. 2, т. 8. Ред.
8) См. там же, т. 23, с. 242—311. Ред.
9) См. там же, с. 725-773. Ред.
10) Капитала” (см. там же, т. 25), Ред.

Tags: Маркс, Методология марксизма
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 7 comments