Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Category:

Юлия Кристева: несколько слов о материнской страсти

Motherhood Today



Секуляризация – единственная цивилизационная форма, не уделяющая достаточно внимания дискурсу материнства.
Нам кажется понятным, что представляет собой еврейская или христианская мать, но что насчет современной матери?
Где она располагается в этом пространстве среди ролей любовницы, работающей женщины, активиста борьбы за свободу женщин и c искусственной репродукцией, или, напротив, она возвращается под защиту ценностей традиционной семьи?
С каждым днем медико-биологические науки и акушерство наращивают возможности управления загадкой беременности, которая благодаря своему статусу загадки издавна получила власть над матерью а теперь и вовсе пытается оставить не у дел.
Но пока женская фертильность и беременность не только продолжают восторгать наше коллективное воображение, но также являются прибежищем священного.
Современная религиозность склонна располагать «потустороннее» не над нашими головами, а в матке.
Сегодняшнее материнство несет в себе то, что осталось от религиозного чувства.
Современный психоанализ пытается пролить свет на страсть материнства.
На международной психоаналитической конференции я недавно говорила о существовании материнской чувственности, которую я называю доверием (
reliance).
На французском это слово сохраняет созвучие со словами «
lien» (связывать, соединять) и «confiance» (надежда или доверие), а также намекает на альтернативу религии (religionreliance).
Между биологией и чувством, привязанностью и разладом, любовью и ненавистью, жестким воздействием и благородной щедростью материнское доверие есть удивительная и жизненно необходимая версия этики, которую можно назвать еретической.
Материнская страсть, понимаемая как «доверие», возможно, единственная разновидность страстb, не являющаяся виртуальной и подверженной внешним манипуляциям и которая представляет прототип отношений любви.
Она начинается страстью беременной женщины к самой себе, в которой она «собой» выражает усиленный и дестабилизированный нарциссизм:
беременная женщина утрачивает свою идентичность, поскольку вследствие вторжения любовника-отца она расщепляется надвое, скрывая неведомую третью личность, неоформленный пред-объект.
Другими словами, при доминирующем нарциссизме эта исходная материнская страсть остается «треугольной».
Тем нее менее, отсутствующий или повернутый во внутрь взгляд Мадонны с младенцем итальянского Ренессанса, как у Джованни Беллини, открыто являет то, что многие из нас знают и так: беременная женщина «смотрит» на отца и мир не «видя» их - она находится где-то в другом месте.
Первая стадия этой страсти, повернутой внутрь, сменяется материнской страстью к новому субъекту, её ребенку: при условии что ребенок перестаёт быть её двойником и она обособляется, чтобы ребенок мог получить автономию.
Это движение выталкивания или отделения является сущностным.
Таким образом, можно сказать, что с самого начала материнская страсть содержит негативное.
Фрейд был убежден, что формула «возлюбить ближнего, как самого себя» есть иллюзия, благочестивое желание евангелистов.
Действительно, такая любовь достигалась лишь Св.Франциском и другими редкими мистиками похожими на него.
Я убеждена, что «возлюбить ближнего, как самого себя» возвращает нас к загадке – еще более непонятной, чем тайна зачатия – загадке того, что представляет собой «вполне достойная мать».
Ответ таков: если она тот, кто позволяет младенцу создать пространство перехода (Винникотт), пространство, которое даёт младенцу возможность мыслить.
Дело в том, что непросто любить себя: вообще говоря, это невозможно или же трагично.
Однако, «вполне достойная мать» достигает успеха в любви к своему ребенку как к себе самой, а затем как другой личности.
На уровне культурных проявлений я отмечаю, что в случаях «женской гениальности» (пусть даже за пределами материнского опыта в различных предприятиях, как те, что осуществлялись Ханной Арендт, Мелани Кляйн и Колетт) присутствует объектное отношение с самого начала психической жизни.
Это радикально отличается от фрейдовского постулирования «нарциссизма без объекта» при рождении и от «мужского гения» (философы, художники), более склонного к солипсическим заклинаниям и драмам субъективности как таковой.
Это подтверждается тем, что в опыте женщины, а в еще большей степени –матери, с самого начала психической жизни появляется Другой, и в этом нет идиллии.
Поскольку упомянутое раннее субъектное отношение характеризуется нестабильностью, эта нестабильность легко обращается маниакальной экзальтацией либо депрессией и агрессивностью: проективной идентификацией с собой или с ним (объектом).
Однако, у этой драмы есть и позитивная сторона, поскольку страсть может позволить матери связать себя узами с другим, переработать страстную деструктивность, лежащую в основании всех типов отношений, которые материнство (особенно материнство!) со всей яркостью открывает нам в опыте («Я люблю его и я его ненавижу»).
Вот почему, в этих бурных эмоциях любви и ненависти материнство сближается с анализом пограничных состояний и перверсий.
Я разделяю мнение ряда авторов, для которых женская сексуальность находит себе прибежище в материнстве, чтобы т.о. справиться со своими перверсиями и безумием, но также может быть способом, позволяющим трансформировать безумие.
Это происходит через обольщение, фетишизацию тела ребенка и его различных аспектов, эмоциональные всплески, маниакальные состояния; нередко материнская страсть угрожает и самой возможности мысли.
И тогда она обретает, в той или иной степени, смертоносный смысл.
Однако, в большинстве случаев происходит некоторое отчуждение-нейтрализация страсти.
И именно отсюда материнская любовь черпает решающую психическую и витальную поддержку.
Поскольку большинство матерей не проходят анализ, можно признать, что есть нечто в самой структуре материнского опыта, поддерживающее этот метаболизм страсти через её нейтрализацию.
Я предлагаю рассматривать три фактора, действующие в самой материнской страсти:
место отца,
время и
обретение языка.
Скажу лишь несколько слов о времени и языке в материнской страсти. Обретение языка ребенком подразумевает, что мать вместе с ним сама заново осваивает язык.
В проективной идентификации матери и ребенка мать поселяется во рту, в легких и пищеводе своего ребенка и, включаясь в его эхолалию, направляет ребенка к знакам, фразам, историям: начиная отсюда, младенец становится ребенком, говорящим субъектом.
Всякая мать на свой манер совершает прустовский поиск «прошедшего времени».
Что касается темпоральности, отсылающей, как это принято в Западной философии, к мигу смерти (которая, конечно, также не даёт покоя опыту материнства), здесь, в случае материнства, она управляется иной цезурой – цезурой начинания.
Конечно, оба родителя переживают замысел и рождение как начальные действия, маркирующие начинание.
Однако, чувства матери гораздо острее вследствие вовлеченности собственного тела в этот процесс.
Для неё это новое начинание, т.е. рождение, есть не только заговаривание смерти.
Философы учили нас, что логика свободы, раскрывается не в трансгрессии, как можно с наивностью полагать, но как раз в способности к начинанию.
Я называю этот материнский опыт темпоральности, который не есть ни мгновение, ни необратимое течение времени (которым поглощены мужчины, и зацикленные на этом больше чем женщины) – а дление посредством новых начинаний.
Бытие свободным означает иметь бесстрашие начинать заново: такова философия материнства.
Итак, какие «дополнения» ложатся в основание материнской страсти? Темпоральность материнской страсти аналитически может рассматриваться как род отчуждения в отношении единичного объекта, как побуждение к множественности существований и отношений: она может представляться как источник «нейтрализации страсти» и состояния свободы, которое совершенно независимо от страсти.
Мы видим, что являясь прообразом человеческой страсти, материнская страсть выступает также прообразом освобождения от страсти и позволяет удерживать дистанцию относительно двух мучительных искушений человеческой души, а именно – сексуальных влечений и объекта любви.
Это направляет моё внимание на способность материнской страсти к сублимации.
Дело в том, что материнская страсть и есть непрерывная сублимация, которую природная креативность делает возможной в связи с ребенком.
Фрейд разглядел цикл развития сублимации в появлении шуток и их восприятии.
Действительно, автор шутки нейтрализует свои аффекты, сообщая лишь свою поверхностную мысль: он оставляет в стороне свои сексуальные влечения и скрытые мысли и концентрируется только на реакции слушателя.
Наслаждение рассказчика удваивается, когда слушатель понимает скрытый смысл шутки, и это – ловушка!
Слушатель испытывает двусмысленное наслаждение от понимания того, что был пойман.
Этот цикл сублимации сравним с тем, что происходит, когда мать и дитя обмениваются словами и мыслями.
Дело в том, что этот обмен включает производство матерью «загадочных означающих», до-речевых или словесных: устранение материнских сексуальных влечений и переключение внимания только на реакции ребенка - здесь производится прибавочное наслаждение в виде поощрения реакции ребенка.
Для матери важно не её собственное сообщение, а только реакция ребенка, доставляющая ей всё большее наслаждение (
jouissance), которое ею усиливается и поддерживается.
Ошибаются те, кто утверждает, что материнская страсть лишена юмора: если матери способны трансформировать свою привязанность к ребенку в сублиматорный цикл, напоминающий остроумие и который способствует удовольствию от мысли, то они являются живым доказательством гегелевского утверждения, что женщины есть «вечная ирония сообщества».
Можно сказать иначе - своей постепенной нейтрализацией страсти и способностью к сублимации мать даёт ребенку возможность представить не мать, а отсутствие матери, но это происходит если и только если она предоставляет ребенку свободу восприятия материнской мысли через её воспроизводство ребенком в виде собственного мысле-представления.
«Вполне хорошей матерью» будет та, которая знает, как, отступая в сторону, создать пространство для удовольствия, для ребенка, для мысли.
Фактически, создавая перспективу для собственного исчезновения.
Таким образом, своего рода символическое убийство матери происходит через освоение ребенком языка и мысли, что снижает потребность в извлечении удовольствия посредством тела матери; ребенок постепенно обнаруживает удовольствия в мышлении, сначала вместе со своей матерью (насколько позволяет пульсирующая природа материнской мысли), а затем – сам, вместо неё.
Мы рассматривали материнскую страсть как расселину между удержанием своего ребенка и сублимацией.
Это разделение делает риск безумия постоянно нависающим, однако этот самый риск открывает вечный шанс для культуры.
Религиозные мифы плетут свои паутины вокруг этого раздела.
В Библии женщина есть «дыра» (таков смысл слова «женщина» -
nekayva - на еврейском) и королева; Дева – это «дыра» в христианской Троице - отец/сын/святой дух - и одновременно Царица Церкви.
Посредством этих воображаемых конструкций религии обращаются к материнскому разрыву: осознавая этот разрыв, они его увековечили, но также нашли способ его уравновесить.
Отсюда происходит тот способ «усвоения» материнского безумия, который делает возможным существование человечества, наделенного сложным психическим механизмом, способным к сохранению внутренней жизни и к креативному существованию в мире внешнем.
С другой стороны, переключая внимание на биологические и социальные аспекты материнства, а также на сексуальную свободу и равенство, мы оказывается первой цивилизацией которой недостаёт дискурса о сложности материнства.
Я мечтаю, что высказанные здесь мысли помогут компенсировать эту нехватку, что они стимулируют матерей и тех, кто с ними солидарен, обострить наше понимание этой страсти, чреватой и безумием и величием.
Это то, чего материнству сегодня недостаёт.
Подросток и мать – две вечных фигуры человеческого бытия, которые раскрывают себя как ключевые акторы сверхчеловеческого (
transhumanar), превосхождения человеческого, что так занимает нас на старте третьего тысячелетия.
Воплощая их драматический опыт, танец, возможно, сможет придать ему ту необходимую изысканность, которой недостаёт в современной этике и политике.

Перевод Сергея Адащика


Первая часть материала здесь: Юлия Кристева: Гуманизм и Подросток
Tags: Методология, Феминизм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 10 comments