Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Category:

Невозможное и совпадение (О превращении империалистической войны в гражданскую)

image

1.

Империалистическая война в философии должна быть трансформирована в гражданскую.

Выполнение этой задачи требует прояснения, включающего два этапа.
1) Мы должны эксплицировать факт протекания империалистической войны, т. е. обнаружить за множественностью позиций, тезисов и конфликтов, переполняющих современную интеллектуальную сцену, то, что может быть названо маоистским термином "главное противоречие", борьбу между двумя глобальными тенденциями, стремящимися к тотальной гегемонии и полному поглощению друг друга.
Многообразие конфликтов должно быть истолковано как многообразие локальных эпизодов этого большого противостояния.
2) Затем мы должны показать, что противоборствующие стороны черпают свои силы из внутреннего принципа, подавляемого и отчуждаемого обеими; предстающее в этом конфликте как единство каждого из элементов противостояния есть результат этого отчуждения и подавления.
Открытие "внутреннего пролетариата" каждой из сторон позволит превратить противоборство между ними в другую войну, где подавляемые элементы каждой из сторон объединят усилия, чтобы освободиться от подавления и участия в бессмысленной войне, чуждой их реальным интересам 1.

Мы, таким образом, заявляем, что,
1) главное противоречие, определяющее современное интеллектуальное поле, есть противоречие между двумя глобальными стратегиями производства имманентного невозможного;
2) внутренний принцип обеих стратегий есть принцип удержания-вместе различного или принцип совпадения;
3) конфликт между двумя рядами (типами) имманентного невозможного должен быть трансформирован в конфликт, в котором совпадения обеих сторон объединят силы против подавляющего их невозможного.

Стремясь раскрыть природу глобального конфликта, мы обратимся к точке, где он принимает одну из своих новейших форм: внутренний раскол в лагере "спекулятивного реализма".
Конфликт между двумя типами имманентного невозможного будет продемонстрирован на примере проектов Квентина Мейясу и Грэма Хармана.
С другой стороны, книга Делеза о Мазохе послужит "слабым звеном" конфликта: точкой, позволяющей прояснить природу противостояния и показать, что требование его трансформации содержится, пусть и в имплицитной форме, внутри самого противостояния.

Империалистическая война - это война за раздел сфер влияния, за тотальную гегемонию, за колонизацию мира.
Великие Географические Открытия раздвигают границы вселенной, и сокровища новых земель привлекают захватнические силы, каждая из которых стремится к полному контролю над изобилием богатств из новооткрытых Индий, каковые нередко оказываются Америками.

В разговоре о спекулятивном реализме роль Старого Света играет все множество "философий доступа", "корреляционистских философий", и сопротивление "корреляционизму" является самым распространенным признаком спекулятивного реализма как движения.
Заново же открытая вселенная – вселенная "реальности", лежащая вне тесных границ корреляционистского мира, и является общей целью представителей спекулятивного реализма, объединяемых борьбой с этими узкими границами и их преодолением, но раскалываемых на два лагеря различием в средствах борьбы с общим врагом и колонизации вновь открытых земель.

Чтобы понять их единство и различие, мы должны, прежде всего, взглянуть на общего врага, ведь контуры новой вселенной, ставшей яблоком раздора для этой войны, в значительной степени установились в этом исходном противостоянии.
Квентин Мейясу определяет корреляционизм следующим образом:

"Корреляцией мы называем идею, согласно которой нам доступна всегда только корреляция между мышлением и бытием, и никогда одно отдельно от другого.
Впредь мы будем называть корреляционизмом любое направление мысли, поддерживающей непреодолимость так понятой корреляции" 2.

Корреляционист отрицает возможность доступа к реальности, которая не была бы "реальностью-для-нас"; ведь даже реальность сама по себе, к которой мы получаем доступ, остается "реальностью-в-себе-для- нас";
в наиболее радикальной форме корреляционистский аргумент оспаривает любую абсолютистскую претензию как таковую, поскольку "мыслить что-то абсолютное значит мыслить абсолют для-нас, то есть, не мыслить ничего абсолютного" 3.

Бороться с корреляционизмом, значит гарантировать доступ к "великому внешнему", навечно запертому корреляционистским проклятием, походящим на проклятие Мидаса: все, чего касается мысль, в мысль же и обращается, всякий абсолют, которого мы достигаем, схлопывается в силу самого этого факта в ложный абсолют, неспособный утолить нашу жажду реального.
Мысль заразна: мы заражаем абсолют человечностью.
А сама идея антисептика оказывается антиразумной и неизбежно губит ситуацию в попытках ее исправить.

Общая претензия спекулятивного реализма состоит в том, что из этого тупика есть выход:
возможно преодолеть непреодолимое 4, "ускользнуть" от чар корреляционистского проклятия.
Абсолют познаваем, и познаваем как таковой.
Другими словами, есть способ прикоснуться без прикасания, создать стерильный зазор между мыслью и ее объектом: достаточно широкий, чтобы не допустить заражения, но достаточно узкий, чтобы установить контакт.

Базовый вопрос спекулятивного реализма - вопрос определения способа создания такого стерильного зазора бесконтактного контакта, или определение средств, которые не позволят зазору ни разойтись, ни сомкнуться.
Здесь и проходит водораздел между силами, стремящимися установить гегемонию на поле невозможного реального.
Кратко очертим два полюса этого противостояния, обратившись к ответам, которые дают на этот ключевой вопрос спекулятивного реализма Квентин Мейясу и Грэм Харман.

1. Мейясу предлагает для решения "проблемы Мидаса"5 абсолютизировать фактичность коррелята.
По сути, это вариация на тему столь любимой Жижеком вагнеровской максимы "исцелить рану может только причинившее ее копье".
Недоступность самой реальности становится ее доступностью: чтобы совершить эту трансформацию, мы должны лишь взять то, что казалось "бессилием мысли", и "вернуть ее самим вещам"6.
Знание фактичности и есть знание абсолюта, знание реальности самой по себе:
способность "действительного и беспричинного становления иным" есть "непреходящее свойство" реальности, и это свойство может быть познано нами как таковое.

Такую возможность познания абсолюта должен признать даже корреляционист, ведь она обосновывает его претензии.
Корреляционист утверждает, что реальность может отличаться от нашего знания о ней, так что "возможность быть иным" - имплицитное ядро его собственной позиции.
Корреляционист может оспорить тезис, что способность становиться иной есть свойство реальности как таковой, и заявить, что это свойство характеризует только реальность как она дана нам, и что для всего может существовать необходимая причина, которую мы не в состоянии обнаружить.
Но для этого ему все равно придется утверждать, что “реальность-в-себе” может быть иной, чем “реальность-как-я-ее-знаю” - и именно это и будет ответом спекулятивного философа на попытку корреляциониста различить "возможность незнания" и "возможность абсолюта".

"…ядро вашего аргумента — в том, что мы можем достичь всеобщей возможности-не-быть или возможности-быть- другим, свойственной как нам, так и миру… вы попадаете в регресс к бесконечности: каждый раз, утверждая, что то, что я называю реальной возможностью, есть не более чем возможность незнания, вы делаете это при помощи аргумента, который работает… только если мыслить возможность, которую вы полагаете деабсолютизирующей, в качестве абсолюта.
Другими словами, невозможно мыслить отсутствие достаточного основания (unreason) - а именно равенство и неразличимость всех возможностей - как относящееся к мысли, поскольку только помыслив его в качестве абсолюта, можно деабсолютизировать любой догматический тезис"7.

Проблема Мидаса решается сменой направления: каждый раз, когда моя мысль касается реальности, реальность оказывается заражена мыслью.
Но само это ускользание реальности-в-себе в реальность-для-мысли порождает в качестве эффекта мысль, ускользающую в реальность.
И эта “мысль-прорывающаяся-в-реальность” и есть мысль корреляциониста, атакующего догматическое гипостазирование реальности-ускользающей-в-мысль как реальности, и утверждающего, что реальность отличается от мысли.

Но от самого корреляциониста этот факт скрыт, ведь он разделяет с догматиком (метафизическую) предпосылку о том, что мыслить реальность - значит мыслить реальность той или иной конкретной сущности, необходимо существующей тем или иным специфическим и определенным способом.
А значит, ему нужен спекулятивный реалист, чтобы тематизировать этот эффект собственной мысли и концептуализировать ее внутреннюю избыточность.

Претензия спекулятивного философа всегда следует за претензией корреляциониста;
и факт "вторичности" имеет решающее значение для спекулятивного "реального", что подчеркивается в названии книги Мейясу.
Жест спекулятивного философа состоит в завершении трансгрессии корреляциониста через ее продолжение следующим шагом.
Реальности всегда “слишком много” для мысли - в этом корреляционист прав.
Но он не замечает, что тем самым мыслит это “слишком много” как таковое, потому что может иметь дело с этой избыточностью только негативно, в форме "недоступной" необходимости бытия (тем самым сводя необходимую избыточность реальности всего лишь к контингентной избыточности реальности по отношению к мысли).
Спекулятивный философ превращает этот не-доступ в доступ, разрывая сцепку между "абсолютом" и "абсолютно необходимым сущим": превосходить любые конкретные детерминации (включая те, что обосновывают абсолютную недетерминированность реальности) - сущностное и абсолютно необходимое свойство самой реальности 8.

Реальности не просто “слишком много” для мысли - ее “слишком много” в самой себе.
Получить доступ к реальности значит помыслить эту чистую избыточность не с точки зрения детерминирующей метафизической мысли, а как невозможность какой бы то ни было детерминации, помыслить ее в себе как абсолютную возможность невозможного.

2. Мысль постоянно выталкивается за свои границы, и это выталкивание есть "минимум абсолютного", присутствующий в мысли как часть, которая больше, чем целое.
Мышление об абсолюте - это мышление об этом "больше, чем" в его позитивности, в его постоянном сопротивлении попыткам мысли свести его, включить в какую-нибудь определенную исчислимую тотальность9.
И именно это движение "выталкивания" мысли позволяет завоевывать реальность: абсолютная контингентность физических законов, необходимость принципа противоречия, объективность первичных качеств - все это только последствия этого выталкивания.
Пространство реального населено математизируемыми свойствами, но их способность удерживать эту территорию и колонизировать ее определена этой вечной избыточностью такого “слишком много”, в которой мысль превосходит сама себя.

Эта (нео)картезианская армия колонизаторов, армия "живых мертвецов" или "воскрешенных":
первичные качества возвращаются на сцену после того, как от них уже отказались в пользу абсолютной контингентности; они восстают из могил по зову того самого принципа фактуальности, который погубил их.
Грэм Харман атакует эту хорошо организованную армию зомби партизанскими отрядами "объектов".
Но внимательный взгляд, брошенный на этих партизан, обнаруживает, что и здесь мы имеем дело с посмертным существованием, только другого рода.
Битва между первичными качествами и объектами - это битва воскрешенных с перерожденными.
Но партизаны не могут существовать без поддержки внешней силы (иначе они превратятся в обычных преступников).
Эта сила, удерживающая "объект" объектно-ориентированной философии в поле реального - тоже сила избыточности, но это избыточность нового типа, противостоящая избыточности “слишком много”.

Это утверждение может прозвучать странно, ведь довольно очевидно, что движение "выталкивания мысли за свои пределы" совершенно чуждо Харманну.
Он не разделяет симпатию Мейясу к корреляционистскому аргументу, он не видит ни смысла, ни необходимости в его "радикализации изнутри" и предпочитает "отрицать его снаружи"10.
Модерну свойственно переоценивать пропасть между человеком и миром, и Харманн радостно подхватывает призыв Латура избавиться от этой переоценки и считать эту пропасть лишь одной из множества других, частным случаем обоюдного перевода нередуцируемых актантов, заполоняющих вселенную: «Мир - это последовательность переговоров между участниками пестрой армады сил, человеческих в том числе, и такой мир не может быть строго разделен между двумя предзаданными полюсами, называемыми "природой" и "обществом"»11.

Из этого может показаться, что "проблема Мидаса" совершенно нерелевантна для Хармана.
Фактически, его главный противник не корреляционист, а позитивист, или "материалист", всегда готовый принести весь не-человеческий мир в жертву редукционистскому подходу естественных наук.
Материалист тоже не видит проблемы в том, чтобы пренебречь корреляционистским кругом и говорить о мире как он есть сам по себе, не заражая его человеческой мыслью.
И он утверждает, что этот "мир-в-себе" есть "твердый слой непроницаемой материи"12, и он может быть редуцирован до физических частиц 13.

Главная цель объектно-ориентированной философии - противопоставить этому "интеллектуальному Мюнхену" утверждение, что реальный мир населен автономными объектами, независимыми от своих отношений.
Вскоре мы перейдем непосредственно к сути этого тезиса, но прежде следует спросить: в чем проблема позитивистского материализма?
Почему его обвиняют в отказе "проводить наступательные действия в мире неодушевленной материи"?
Не это ли стремится делать научный реалист, пытаясь исследовать нечеловеческий мир как таковой, как мир в себе?

Причина проста: Харман (полностью соглашаясь c Латуром) считает материализм формой идеализма.
Материалист догматичен: он позволяет себе предписывать реальности формы, в которых она должна являться.

Заявлять, что реальность сводима к материальным факторам - значит принимать догматическое решение о том, каковы на самом деле первичные качества акторов, заменяя извечную таинственность акторов догматической моделью акторов как плотных протяженных частиц.
Другими словами, одномерная идея акторов подменяет их реальность, всегда в какой-то мере удивительную и спонтанную.
Материализм оказывается не твердолобой реалистической доктриной, а одной из самых грубых форм идеализма, какие только видел мир 14.

Добрых намерений не достаточно, чтобы дотянутся до "богатого далека" (rich elsewhere) реальности. Может случиться, и так действительно случается в позитивизме, что мысль, прикасаясь к реальности, подменяет ее идеей, а значит превращает ее в себя.

"Проблема Мидаса", проблема прикосновения без прикасания, стало быть, все же актуальна для Хармана не меньше, чем для Мейясу.
Но уже на этом этапе мы можем отметить существенное различие их подходов к этой проблеме.
Для Мейясу главную опасность представляет "тотальный разрыв" (воплощенный в корреляционизме).
Вот почему он предлагает в качестве решения "минимальную связь", связь, которая остается связью, даже будучи разорванной, связь, существующую только в виде разрыва.
Тогда как для Хармана отправной точкой является "слишком много связи" (редукция реальности к идее, выражаемая позитивистом).
Следовательно, его решение проблемы принимает форму "связанного разрыва", прыжка через пропасть.

Когда мы так переопределяем проблему, становится ясно, что она не только актуальна для Хармана, но он видит в ней центральную проблему метафизики, решение которой является главной целью объектно- ориентированной философии".
Метафизика - это теория перескакивания через разрывы, преодоления траншей15 (пропасть между человеком и миром – лишь один из возможных случаев).

Основной дефект двух доминирующих в истории философии тенденций - консервативной и радикальной - заключается в том, что ни одна из них не способна помыслить прыжок через пропасть как таковой; радикализм использует различные методы сокращения пропасти, а консерватизм оставляет ее на месте безо всякой возможности преодоления.
Объектно- ориентированная философия противопоставляет обоим этим подходам метод поляризации:

Объекты существуют как автономные единицы, но они существуют и в соединении с их качествами, акциденциями, отношениями и моментами, не будучи сводимыми к ним.
Показать, как эти термины могут конвертироваться друг в друга и есть алхимическая миссия объектно-ориентированного мыслителя.
Как выясняется, мир создан из базового набора полярностей – четырех.
Они не могут быть выведены из единого радикального основания, но это и не вечные элементы, не превращаемые один в другой, подобно эмпедокловым воздуху, земле, воде и огню 16.

Вышеупомянутая четырехсложная структура - реальное ядро объектно-ориентированной философии именно потому, что этот механизм дает возможность помыслить скачок через пропасть, не устраняя его.
Несмотря на многочисленные изменения и смещения, произошедшие внутри этой структуры, происходящей от хайдеггеровской Geviert, в ходе развития мысли Хармана, внутреннее ядро остается неизменным.
Четверица выстроена из двух динамических осей, и на каждой из них твердое ядро объекта дано как неустранимое напряжение.
С одной стороны, это напряжение между объектом и его отношениями, между действиями актанта и его инструментальным бытием (tool-being), которое обнаруживает себя в его действиях, но никогда не исчерпывается ими.
А, с другой стороны, есть иное напряжение: между объектом и его частями, между эйдосом интенционального или чувственного объекта и акцидентальными свойствами, через которые этот эйдос дан.

И хайдеггеровское инструментальное бытие, и гуссерлевская интенциональность претерпевают здесь процесс дегуманизации:
человеческая практика и человеческая мысль – это лишь два способа преодоления пропасти - пропасти между актантом и его действиями, как и разрыва между интенциональным ядром и его акциденциями.
Но еще более важен тот факт, что объект всегда является напряжением между двумя напряжениями: "странность" объекта есть следствие того факта, что его "длящееся ядро" есть зазор между двумя длящимися ядрами, а сам объект есть преодоление это пропасти между двумя ускользаниями:

«В этом смысле объект - что-то вроде невидимой железнодорожной развязки между своими частями и внешними эффектами.
Объект странен, его невозможно заменить никакой суммой качеств или эффектов.
Это реальная вещь, отличная от всех своих сторонних отношений с миром и всех частных отношений со своими частями.
В более традиционных терминах, и иностранные, и внутренние отношения объекта - отношения скорее внешние, чем внутренние.
Ни те, ни другие не контактируют с объектом непосредственно, хотя и те, и другие могут различными способами его уничтожить 17».

Объект - это соединенная разъединенность двух движений, или ускользаний;
движения, разводящего реальный объект и его эффекты, отношения, и движения, разводящего чувственный объект и его перцептивные конфигурации.

Объект не исчерпывается ни своими отношениями и эффектами, ни процессом ускользания от отношений и отличения от своих частей.
Объект – это невидимая связь его развертывания в серии актуализаций в союзе с другими реальными объектами и развертывания в серии явлений, сопровождающегося налипанием случайных свойств.
Таким образом, объекту гарантирована независимость и от свойств, и от отношений:
это статус "черной дыры", переживающей разные "приключения" в процессе воплощения в разных союзах или проявлениях, но не исчерпывающейся ими, поскольку она всегда способна претерпевать новые воплощения и производить новые, непредсказуемые эффекты.

Неистощимость “богатого далека” мира - это неистощимость приключений странных объектов, все новых и новых перевоплощений их темных сущностей, союзов и дуэлей между ними, создающих новые объекты и разрушающих старые.
Принцип "выталкивания за пределы" заменяется принципом "толкания вперед": вертикальность самотрансгрессии мысли дает простор горизонтальности сетей.
Армию реинкарнирующих объектов движет вперед сила избыточности, но это больше не трансфинитная избыточность “слишком многого”, а избыточность "всегда большего"/

Читать дальше.

Tags: Методология, Методология марксизма, Спекулятивный реализм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 0 comments