Analitik (analitik_tomsk) wrote in m_introduction,
Analitik
analitik_tomsk
m_introduction

Categories:

Невозможное и совпадение (О превращении империалистической войны в гражданскую)

3.

2

Двойная трансгрессия и резонанс, несвязная связь и связная несвязность, избыток "слишком многого" и избыток "всегда нового": противостояние этих элементов составляет конкретное содержание "различия", постоянно воспроизводимого всей мыслью Делеза.

После "холодного и жестокого" борьба принимает форму затяжной окопной войны; каждый принцип окапывается на своей стороне, в своей книге, избегая прямой конфронтации.

История философии Делеза - это история переходов с одного поля битвы на другое: битва между садизмом и мазохизмом продолжается в схватках между "Различием и повторением" и "Логикой смыла", "Анти- Эдипом" и "Тысячей плато", между "Кино-1" и "Кино-2".
В каждом случае по одну сторону фронта находятся разнообразные формы двойной трансгрессии и избыточность “слишком многого”, а по другую - бесконечные машины резонанса, мобилизованные на производство нового.

Здесь не получится описать детально траектории маневров, совершаемых сторонами в попытках улучшить свои позиции, захватывая господствующие высоты вечного возвращения и события, потоков желания и ризомы, образа-движения и образа-времени.
Но для нашей цели достаточно будет сказать, что ни в одном случае не происходит прямого столкновения (за небольшим исключением книг о кино, где нечто вроде артиллерийской дуэли становится возможным благодаря тому, что, в отличие от предыдущих, эти две книги по крайней мере опознаются как части общего проекта).

Столкновение между армиями первичных качеств и странных объектов за колонизацию реального - последняя фаза этой окопной войны.
Разумеется, это не значит, что в этом конфликте нет ничего нового.
Противоборствующие стороны могут пользоваться другим оружием, поля сражений имеют другой рельеф, и, конечно же, в боях участвуют другие люди.
Утверждение, что все они бьются в одной и той же войне, не направлено на подрыв значимости и реальности этих различий.
Но оно должно указать на преемственность противостояния, систему союзов и военных действий, сохраняющуюся несмотря на все различия.
Именно это единство системы союзов и военных действий позволяет нам говорить о конфликтах "садизм/мазохизм" и "первичные качества/странные объекты" как об эпизодах одной войны.

Правильное название для этой войны - "война невозможностей".
Невозможное - стержень, определяющий как линии объединения, так и линии противостояния.
По обеим сторонам фронта находятся два типа перверсивного невозможного, то есть невозможного, которое, будучи полностью реализованным, удерживает, тем не менее, всю свою невозможность.
Удержание невозможности невозможного и есть задача, мобилизующая разные формы прикосновения без прикасания в целях производства разных видов избыточности.
И в конфликте садизма и мазохизма, и в конфликте первичных качеств и странных объектов подлинное яблоко раздора - реализованное невозможное.
Именно эта общность борьбы за невозможное преодолевает границу между "корреляционизмом" и "реализмом".
Ведь, не смотря на всю несхожесть, "обратная сторона принципа удовольствия" и "реальность" - всего лишь два разных способа концептуализировать главную цель перверта: невозможное, воплощаемое и, тем не менее, удерживаемое как невозможное.

Следует заметить, что и Делез, и Харман предпринимают героические попытки преодолеть эту логику перверсии.
Предпочтение шизофрении перверсии в Анти-Эдипе - всего лишь симптом, хоть и важный.
Но он показывает, в чем с самого начала состояла имплицитная цель борьбы за независимость "мазохистской стратегии".
Упрямое отстаивание автономии мазохизма должно показать, что есть другой способ достичь невозможного, что необязательно начинать с непреодолимой пропасти между человеческим сознанием и абсолютным хаосом, чтобы потом преодолевать эту пропасть постоянной самотрансгрессией сознания.
Мазохистское отрицание, операция, "которая состоит не в негации, и даже не в разрушении, но, скорее, в оспаривании обоснованности того, что есть", "под действием которой то, что есть… нейтрализуется, что позволяет по ту сторону данного открыть новые горизонты неданного", в этом смысле идентична хармановской претензии отбросить корреляционистский аргумент вместо его радикализации, направленной на достижение "богатого далека".

Но проблема в том, что в обоих случаях два способа освобождения упакованы внутри одного и того же акта: противостояние самому принципу перверсии, реализованного невозможного, плотно переплетается с противостоянием конкретному типу реализованного невозможного.
Вот почему в конечной точке мы обнаружили лишь замену садистского невозможного, основанного на избыточности “слишком многого”, на мазохистское невозможное, основанное на избыточности "еще большего", всегда нового; или замену первозданного хаоса фактуальности на черную дыру странного объекта.
Вместо освобождения прикосновения без прикасания мы получили подмену одного способа прикосновения другим; и этот новый способ прикосновения в той же степени, что и предшествующий, подчинен невозможному25.

Теперь все готово к тому, чтобы распаковать упакованное.
Нужно лишь задать один простой вопрос.

И в садистской, и в мазохистской стратегиях, и у Мейясу, и у Хармана в их способах решения "проблемы Мидаса" невозможность невозможного, избыточность избытка есть результат прикосновения без прикасания.
Именно элемент "прикосновения без прикасания" наделяет силой избыточность; но он понимается как жестко связанный с избыточностью, как бесплатное приложение, как путь, обретающий смысл только в конечном пункте.
Прикосновение-без-прикасания не получило собственного статуса, будучи поглощенным избыточностью под флагом реализованного невозможного (ведь в конечном итоге прикосновение без прикасания нужно нам только чтобы получить доступ к реальному: все "философии доступа" суть лишь один из возможных способов принести в жертву невозможному лестницу прикосновения без прикасания).

Но разве этот дополнительный статус прикосновения без прикасания так уж очевиден?
Разве это отчуждение в конечном продукте - будь это влечение к смерти, поток желания, первичные качества или странные объекты - неизбежная судьба прикосновения-без- прикасания?
Разве силы прикосновения по разные стороны линии фронта не могут объединиться против своих угнетателей – разнообразных форм невозможного и избыточного?

Условием такого восстания является обретение угнетенными классового сознания: нужен концепт, позволяющий понять разные виды прикосновения-без-прикасания, разделенные линией фронта, как части единой силы; более того, понять их как автономную реальность, не нуждающуюся для своего существования ни в связи с избыточностью, ни в связи с невозможным.
Прикосновение должно заново присвоить свою субстанциальность.
И эта обретенная субстанциальность прикосновения может быть только субстанциальностью совпадения.

Это утверждение может показаться странным, если иметь в виду только обыденное употребление термина "совпадение".
Обычно мы говорим о совпадении только когда сталкиваемся с цепью событий, с одной стороны, несводимой к какому бы то ни было предзаданному единству (например, эти события не могут рассматриваться как проявления некого закона или разные явления скрытого жизненного единства); но, с другой стороны, такой, что между этими явлениями определенно есть какая-то связь, что-то, что удерживает их вместе.

Наша первая реакция на такое столкновение всегда двояка: мы пытаемся предположить, что есть какое-то неизвестное предзаданное единство, объясняющее общность, и одновременно отрицать всякую связь между событиями, убедить себя, что эта связь только воображаемая, а не реальная.
По сути, мы говорим о совпадении, когда ни одна из этих попыток редукции не удается, и нам остается лишь балансировать между ними.

Этот взгляд на совпадение одновременно и многое открывает, и вводит в заблуждение.
Он вводит в заблуждение, потому что совпадение рассматривается непрямым образом, с точки зрения сил, противостоящих ему и пытающихся его редуцировать.
Только с этой точки зрения совпадение выглядит как бесконечное балансирование, являющееся, на деле, всего лишь результатом невозможности завершить редукцию либо единством, либо отсутствием связи.

Но, с другой стороны, это балансирование приоткрывает нам - пусть и не напрямую – сущность совпадения как чистого удержания вместе отдельного.
Конкретное знание совпадения предполагает возможность позитивного отчета о том, как это удержание вместе отдельного стало возможным (а не только констатацию невозможности дать этот отчет в терминах единства или несвязности).
Именно эта необходимость позитивного подхода к удержанию вместе отдельного выступает образующим принципом нового союза, который может объединить разные типы прикосновения без прикасания, одновременно вернув им их самостоятельность.

Вот мы и добрались, наконец, до подлинной сути различия между садистской и мазохистской стратегиями, или между двумя подходами к "проблеме Мидаса".
До сих пор мы не продвинулись в разработке этого различия дальше "образа-движения".
Мы имели дело с различием в порядке процессов: процесс "столкновение с непреодолимым зазором - преодоление зазора – обеспечение удержания непреодолимости" с одной стороны, и процесс "столкновение с закрытым зазором - открытие зазора - обеспечение возможности пересечь зазор несмотря на его непреодолимость" – с другой.
Разница между этими алгоритмами, в конечном итоге, только в произвольно выбранной начальной точке, а эта произвольность неизбежно делает разницу нечеткой.
Можно подумать, что процессы комплементарны и могут превращаться друг в друга (что означало бы полный провал делезовской попытки разделить единство садомазохизма и прояснить формальное различие этих стратегий).

Теперь мы можем перейти на более фундаментальный уровень.
Различие между двумя стратегиями, двумя путями решения "проблемы Мидаса", может быть объяснено как базовое различие между двумя атрибутами совпадения: минимумом проникновения и максимумом сопряжения.
Базовая феноменология может пояснить то, как все многообразие типов прикосновения можно рассматривать в качестве степеней и сочетаний двух основных способов удержания вместе раздельного, не позволяющих ни слиться воедино, ни распасться.

Но такая феноменология будет только первым шагом на пути восстания совпадения.
Победа в гражданской войне будет достигнута, только когда бывший враг будет вынужден сотрудничать с победителями.
Недостаточно просто объявить невозможное и избыточное результатами отчуждения совпадения, необходимо продемонстрировать во всех деталях, как происходит это отчуждение.
Трансформация совпадения в невозможное как результат взаимного блокирования атрибутов удержания-вместе, генезис динамического процесса входа/выхода, удара/сдачи, проявление "первичных продуктов" эластичности и провалов, их мутации в боль и наслаждение, их заточение в вещах и пути их освобождения - все это должно стать проблемами материалистической диалектики совпадения: оружия победы в революционной войне.

------------------------------------------------------------------------------------------------------------

1 Кантовская «коперниканская революция» является хорошим примером такой трансформации.
В условиях империалистической войны между эмпиризмом и рационализмом, когда каждая из столкнувшихся сил стремится к глобальной власти над полем репрезентации, пытаясь свести все его содержания либо к чувственным впечатлениям, либо к понятиям разума, Кант поднимает по обе стороны фронта восстание рабочего класса априори и показывает, что и чувственный опыт, и разум черпают силу из имплицитного отчужденного труда разных форм трансцендентального синтеза, которые отныне объединяются, чтобы захватить власть над тотальностью репрезентации.

2 Meillassoux, Quentin, After Finitude: an Essay on the Necessity of Contingency (London:Continuum, 2008) , p. 21.

3 Meilassoux, After Finitude, p. 99.

4 Именно этот жест преодоления непреодолимого составляет особенность спекулятивного реализма и отличает его от "наивного реализма" и "догматизма".
Корреляционист заявляет, что доступ к реальности в-себе невозможен;
наивный реалист пренебрегает невозможностью - и поэтому утверждает в качестве "реальности" что-то "слишком человеческое";
напротив, спекулятивный реалист утверждает, что невозможное достижимо как таковое - без потери невозможности.
Далее мы попытаемся показать, что это верно не только для Мейясу, но и для Хармана, несмотря на заявленное им несогласие с симпатией Мейясу к корреляционизму и его попыткой "радикализировать его изнутри" (см.: Harman, Graham, Prince of Networks: Bruno Latour and Metaphysics, (Melbourne, 2009), p. 164). Как мы увидим, разница между их позициями заключается не в том, достигается ли реальное как невозможное, но в различных способах гарантировать эту невозможность.

5 Мидас, мифический фригийский царь, в награду за спасение Силена получил от Диониса способность превращать в золото все, к чему прикасался. Аналогичный сюжет встречается в «Чапаев и пустота» Пелевина, где один из Будд превращал в ничто все, на что указывал мизинцем, пока не указал на самого себя. Остался только мизинец. (Прим. пер.)

6 Meilassoux, After Finitude, p. 102.

7 Meilassoux, After Finitude, p. 112.

8 В терминах Альтюссера, теоретическая практика корреляциониста включает в себя жест мышления о реальности как "превосходящей свои конкретный детерминации", но сам корреляционист никогда не концептуализирует свою практику: он мыслит только отличие реальности от того или иного конкретного способа ее порабощения метафизической мыслью.
Спекулятивный философ, с другой стороны, создает Теорию теоретической практики корреляциониста: он обнаруживает тот факт, что каждое "нет" корреляциониста скрывает "да" этажом выше.
Сказать, что реальность не детерминирована тем или иным образом значит утверждать нечто негативное относительно детерминации; но это значит и утверждать нечто позитивное о реальности - а именно то, что она превосходит любые детерминации.
Корреляционист все еще смотрит на свою практику сквозь призму метафизической идеологии, неразрывно связывающей "реальное" и "детерминированое бытие".
Чтобы стать по- настоящему освободительным, этот жест должен быть очищен от этого идеологического пережитка, заставляющего принимать избыток за недостаток.

9 Легко заметить, что трактовка Мейясу "проблемы Юма" посредством различия нетотализируемого трансфинитного множества возможных миров и исчислимой тотальности данного (Meilassoux, After the finitude, p. 148-200) гомоморфен жесту опровержения корреляционизма: оба случая подразумевают одну и ту же логику "слишком многого".
Мышление включает в себя как свою часть нечто, что больше, чем тотальность мышления: исчислимая тотальность мыслимого немыслима, но мы можем помыслить эту немыслимость тотализации, и, мысля это нетотализируемое с его неотъемлемым свойством "быть больше", чем любая тотализация, мы мыслим саму реальность.

10 Harman, Graham, Prince of Networks, p. 164.

11 Harman, Prince of Networks, p. 13.

12 Харман действительно относится к позитивистскому материализму как к всего лишь одному из семи типов "радикальных" философских подходов, т.е. попыток редуцировать всю реальность к единственному основанию или корню. Тем не менее, это особый вид "радикализма", который Харман постоянно атакует и характеризует как "здравый смысл нынешней философии по умолчанию" (Harman, Prince of Networks, p. 108-109).

13 Там же.

14 Harman, Prince of Networks, p. 110.

15 См. напр. Harman, Prince of Networks, pp. 108, 109: "Наука постоянно преодолевает такие зазоры, и весьма продуктивно (как и садоводство, жонглирование и кулинария), но она никогда не говорит нам, как она их преодолевает. Это задача объектно- ориентированной философии. Любая метафизика, достойная своего имени, должна быть метафизикой объектов и отношений".

16 Harman, Prince of Networks, p. 156. И симпатии Хармана к философии Латура, и его критика суть прямое следствие того факта, что Латур ближе, чем кто-либо, подходит к этому методу поляризации, но тем не менее недостаточно радикален ни в удержании зазора, ни в его преодолении: "Бруно Латур ближе всех к тому, кого я мог бы признать героем объектно-ориентированной философии. Вдобавок к изумительной множественности конкретных объектов, обнаруживаемых в его работах, он способен мыслить две вещи одновременно так, как этого требует задача поляризации. С одной стороны, его актанты, находясь каждый в собственном конкретном состоянии, отсечены друг от друга и нуждаются в медиаторах, чтобы преодолеть дистанцию между ними ("консерватизм"). Но с другой стороны, актанты полностью определяются своими отношениями к другим актантам ("радикализм"). Единственное мое возражение состоит в том, что латуровский радикализм слишком радикален, а его консервативная сторона слишком консервативна. Понимая актанты реляционно и не допуская в них никакого ядра помимо отношений, он не схватывает обособленность вещей по отношению к их свойствам. А отделяя вещи друг от друга посредниками ad infinitum (Жолио и политика, Жолио и нейтроны), он делает невозможной коммуникацию между ними, ведь медиаторы остаются в одной лодке с исходными актантами, которые не могли вступить в контакт (политика и нейтроны)".

17 Harman, Prince of Networks, p.188.

18 Жиль Делез. Представление Захер-Мазоха (Холодное и Жестокое). // Венера в мехах. - М.: РИК «Культура», 1992.

19 Впрочем, так ли это несомненно? Разве "Изначальное безумие, первозданный хаос" первой природы, "стоящей превыше царств и законов… по ту сторону всякого дна, всякого основания" (Делез, Холодное и жестокое, стр.203) - форма, в которой Танатос дан в садистской трансгрессии - не напоминает подозрительно "абсолютную контингентность" Мейясу? И разве странный характер фетишистского объекта, принадлежащего одновременно двум несовместимым сериям, не перекликается со странностью объектов объектно-ориентированной философии? Конечно, различий тоже немало, и существенных, но перевесят ли эти различия сходство?

20 "Разрушение здесь — все еще оборотная сторона созидания или метаморфозы; беспорядок — просто какой-то иной порядок… Отсюда разочарование садистского героя, поскольку эта природа, очевидно, показывает ему, что абсолютное преступление невозможно". – Там же, стр.202

21 Делез. Холодное и жестокое, стр. 267.

22 Делез. Холодное и жестокое, стр.207-208

23 Делез. Холодное и жестокое, стр. 246. Эти оси, как кажется, сильно отличаются от серий не-человеческой интенциональности и инструментальных подручных отношений, которые удерживают хармановский странный объект в его вечном ускользании; но мы должны иметь в виду, что очень скоро, в "Логике смысла", та же модель резонанса будет применена к сериям мира и языка, а в "Тысяче плато" она примет форму резонанса между содержанием и выражением, кульминирующую в виде резонанса между детерриториализованной рукой (и инструментом) и детерриториализованным ртом. Гетерическая и садистская женщины - первая диспозиция этой вечно возвращающейся пары, которая в самом общем виде может быть определена как состоящая из дегуманизированного праксиса и дегуманизированного логоса. И стоит обратить внимание, что Харман определяет этот характер резонирующих серий гораздо более убедительно, чем когда-либо удавалось Делезу: его нечеловеческая интенциональность и нечеловеческая система отношений между акторами создают что-то вроде предельной точки в цепи делезовских перераспределений резонирующих серий.

24 Делез. Холодное и жестокое, стр. 230.

25 Это внутреннее напряжение отчетливо прослеживается в мысли Делеза как противоречие между логиками избыточности (включая оба вида реализованного невозможного, садистское переполнение "слишком многого" и мазохистский поток "всегда нового") и логиками "исследования дистанции", квази-причинности и диаграмматики плана имманентности. У Хармана это напряжение принимает форму конфликта между онтологией ускользающих объектов с одной стороны, и, с другой – метафизикой различных форм преодоления разрыва (особенно заметно это в таких текстах, как "Guerilla Metaphysics").

Йоэль Регев

Перевод с англ. П.Хановой, под ред. А.Писарева

Tags: Методология, Методология марксизма, Спекулятивный реализм
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 1 comment