Lenmarx (lenmarx) wrote in m_introduction,
Lenmarx
lenmarx
m_introduction

Categories:

Лаклау и Муфф о гегемонии и социальной стратегии.


Начало текста здесь.

Что же, в таком случае, кроется в особенной универсальности, свойственной гегемонии? Она возникает, как мы доказываем в тексте, как результат специфической диалектики между тем, что мы называем логика различия и логика эквивалентности.
Социальные акторы занимают дифференцированные позиции в пределах дискурсов, организующих социальную ткань.
В этом смысле они, строго говоря, все являются партикулярностями.
С другой стороны, социальные антагонизмы создают внутренние границы в обществе.



Vis-a-vis угнетающих сил, например, группа партикулярностей устанавливают отношения эквивалентности между собой.


Однако, далее становится необходимым представление множества цепочки, вне пределов обычных диффиренцированных партикуляризмов эквивалентной связи.
Каковы данные средства представления?
Как мы доказываем, только одна партикулярность чьё тело (body) разделено, способна к такому представлению.
Только она способна преобразовать свою сущность в репрезентирующую универсальность, преодолевая (в цепи эквивалентности) пределы своей особенности не прекращая, тем не менее оставаться таковой.
Это отношение, посредством которого определенная партикулярность принимает репрезентацию универсальности, полностью несоизмеримой с первой, мы называем гегемоническое отношение.
В результате, её универсальность оказывается нестабильной (contaminated) универсальностью:
(1) она существует в этом непреодолимом напряжении между универсальностью и партикулярностью;
(2) её функция гегемонической универсальности не воспринимается раз и навсегда, а, наоборот, постоянно пересматривается.
Хотя мы, без сомнения, в некоторых моментах, радикализируем интуицию Грамши, мы думаем, что нечто подобное заключено в его различении корпоративного и «гегемонического» класса.
Наше понятие скрещенной универсальности расходится с такой же концепции Хабермаса, для которого универсальность является содержанием себя самой, независимой от каких бы то ни было гегемонистических артикуляций.
Так же наше понятие избегает другой крайности, представленной, возможно, в наиболее чистом виде в партикуляризме Лиотара, чья концепция общества, состоящего из множества несоразмерных языковых игр, чьи взаимодействия могут быть поняты лишь как tort , делает всякую политическую реартикуляцию невозможной.

В результате, наш подход понимает универсальность как политическую универсальность и, в этом смысле, как зависящую от внутренних границ общества.
Это ведет нас к тому, что, вероятно, является наиболее центральным аргументом нашей книги, которое связано с понятием антагонизма.
Мы объяснили почему, на наш взгляд, ни реальные оппозиции (Realrepugnanz Канта), ни диалектическое противоречие не могут представить специфическое отношение, которое мы называем «социальный антагонизм».
Наш тезис заключается в том, что антагонизмы не являются объективными отношениями, а представляют собой отношения, открывающие границы объективности как таковой.
Общество организовано вокруг этих границ, и они являются именно границами антагонистическими.
Таким образом, понятие антагонистической границы должно пониматься буквально.
Не существует «противной причины» (cunning reason), которая смогла бы представить себя через антагонистические отношения.
Так же не существует такой супер-игры, которая способна подвести антагонизмы под свою систему правил.
Вот почему мы понимаем политическое не как надстройку, а как обладающее статусом онтологии социального.
Из этого аргумента следует, что для нас, социальное разделение свойственно возможности существования политики и, как мы доказываем в последней части нашей книги, самой возможности существования демократической политики.
Об этом мы бы хотели сказать отдельно.
Антагонизм действительно находится в центре нашего подхода, как на теоретическом, так и на практическом уровне, что обеспечивает его актуальность.
Это может казаться парадоксальным, принимая во внимание, что одним из принципиальных последствий глубоких трансформаций, происшедших за пятнадцать лет с момента первой публикации этой книги, было именно то, что понятие антагонизма исчезло из «левого» политического дискурса.
Но, в отличие от тех, которые видят в этом признак прогресса, мы думаем, что это именно то, где сегодня находятся основные проблемы.
Позвольте нам ответить на вопрос как и почему это произошло.
Можно было бы надеяться что коллапс советской модели мог дать обновленный импульс развитию социалистических партий, которые, наконец, оказываются свободными от негативного влияния социалистического проекта, представленного их старым антагонистом.
Однако, с падением его коммунистического варианта, сама идея социализма оказалась дискредитированной.
Так и не получив новой жизни, социальная демократия оказалась в замешательстве. Вместо придания новой формы социалистическому проекту, то чему мы были свидетелями последние десять лет - это триумф нео-либерализма, чья гегемония стала такой всепроникающей.
Он оказал основополагающее влияние на саму идентичность левой мысли.
Можно даже утверждать, что проект левого крыла сейчас находится в гораздо более глубоком кризисе, нежели в начале восьмидесятых, когда писалась эта книга.
Под ширмой «модернизации» все большее число социал-демократических партий отказались от своей левой идентичности, переопределяя себя эпистемологически как «левый центр».
Они утверждают, что понятия «левого» и «правого» стали устаревшими, и то, что сейчас нужно, так это политика «радикального центра».
Основной принцип того, что представлено как «третий путь» заключается в том, что с кончиной коммунизма и социо-экономических трансформациях, связанных с развитием информационного общества, и процессом глобализации, антагонизмы исчезают. Политика без границ теперь становится возможной, становится возможной «политика обоюдного выигрыша» (‘win-win politics’) где могут быть найдены решения, удовлетворяющие всех.
Это подразумевает, что политика больше не организуется вокруг социальных разделений и что политические проблемы становятся просто техническими.
Согласно Ульриху Беку и Энтони Гидденсу – теоретикам этой новой политики – сейчас мы живем в условиях «рефлексивной модернизации», где конфронтирующая модель политики «нас» против «них» больше не работает.
Они считают, что мы вошли в новую эру, где политика должна восприниматься совершенно по-другому.
Радикальная политика должна быть посвящена «жизненным» вопросам, оставаясь при этом «порождающей» т.е. позволяющей людям и группам продуктивно действовать. Демократия же должна восприниматься в форме диалога, где противоречия разрешаются посредством слушания партнёра.

В наши дни много говорят о «демократизации демократии».
В принципе, нет ничего странного в этой перспективе, и с первого взгляда, она совпадает с нашей идеей «радикальной и плюралистической демократии».
Однако, здесь имеется существенное различие, поскольку мы никогда не рассматривали процесс радикальной демократии как протекающий в нейтральном пространстве, чья топология не подвергается воздействию.
Мы его понимали как процесс, основательно трансформирующий существующее властные отношения.
Для нас объективным являлось установление новой гегемонии, которая требует создания новых политических границ, а не их исчезновение.
Без сомнения это хорошо, что левая мысль, наконец, пришла к осознанию важности плюрализма и либерально-демократических институтов, но проблема заключается в том, что это осознание сопровождалось ошибочным убеждением, подразумевавшим отказ от любых попыток трансформировать существующий гегемонистический порядок.
Как следствие этого произошла сакрализация консенсуса, размывание границы между «левой» и «правой» мыслью, и движение в сторону «центра».

Но такие выводы сделанные после крушения коммунизма неправильны.
Конечно, необходимо понимать, что либеральная демократия не является врагом, который должен быть разрушен для того, чтобы, через революцию, создать совершенно новое общество.
Это, действительно, то, что мы уже доказывали в этой книге, когда настаивали на необходимости переопределения «левого» проекта в терминах «радикализации» демократии.
На наш взгляд, проблема с «действительным существованием» либеральных демократий заключается не в их сущностных ценностях, кристаллизованных в принципах свободы и равенства для всех, а в системе власти, которая переопределяет и ограничивает функционирование этих ценностей.
Вот почему наш проект «радикальной и плюралистической демократии» понимался как углубление «демократической революции», как расширение демократической борьбы за свободу и равенство на более широкий спектр общественных отношений.    

Мы никогда не думали, что отказ от якобинской модели политики друг/враг как от адекватной парадигмы демократической политики должен вести к принятию либеральной парадигмы, которая рассматривает демократию как простое соревнование интересов, происходящее в нейтральном пространстве, даже если акценты расставлены на «диалогическом» измерении.
Однако это именно то как сейчас многие партии левого крыла представляют демократический процесс.
Поэтому, они оказываются не в состоянии охватить структуру властных отношений и даже начать представлять возможности установления новой гегемонии.
Как следствие, антикапиталистический элемент, который всегда присутствовал в социал-демократии, в обеих вариантах и правого и левого крыла, теперь оказался вырванным с корнем из его, предположительно, модернизированной версии.
Таким образом, социал-демократический дискурс обнаруживает недостаток обращений к возможной альтернативе существующего экономического порядка.
Последний берётся как единственно возможный, так как если бы, допуская его иллюзорный характер, полный разрыв с рыночной экономикой обязательно бы устранял возможность разных видов регулирования рыночных сил, и означал отсутствие альтернативы полного принятия рыночной логики.

Обычным оправданием «безальтернативной догмы» является глобализация и аргумент, который в целом направлен против редистрибутивной социал-демократической политики. Он гласит, что закрытые фискальные конструкции при встрече с правительствами являются единственными реалистическими возможностями в мире, где глобальные рынки не допускают никакого отклонения от неолиберальной ортодоксии.
Этот аргумент отдает приоритет идеологической сфере, которая появилась как результат многолетней неолиберальной гегемонии, и продолжает трансформировать то, что является конъюнктурным положением дел в историческую необходимость. Представленные как управляемые исключительно информационной революцией, силы глобализации оказываются отделенными от своего политического измерения и видятся как судьба, которой мы все обязаны подчиниться.
Так, нам говорят, что больше не существует «левой» и «правой» экономической политики, а только хорошая и плохая!

Размышлять в терминах гегемонических отношений означает порвать с этими заблуждениями.
Действительно, внимательное рассмотрение так называемого «глобализированного мира» через категории гегемонии, разработанной в этой книге, может помочь нам понять, что нынешняя конъюнктура, далекая от единственно верного или единственно возможного социального порядка.
Она - выражение определенной конфигурации властных отношений.
Это результат гегемонических движений в части определённых общественных сил, которые оказываются в состоянии осуществить глубокую трансформацию отношений, установленных между капиталистическими корпорациями и национальными государствами.
Гегемонии может быть брошен вызов.
Левой мысли надо начать разработку достойной альтернативы неолиберальному порядку, вместо простых попыток справиться с оным более гуманным путем.
Это, конечно, требует проведения новых политических границ и признания невозможности радикальной политики существующей без определения противостояния.
Иначе говоря, это требует принятие неискоренимости антагонизма.

Существует другой путь, на котором теоретическая перспектива, открытая в этой книге, может внести вклад в восстановление центральности политического.
Посредством выноса на обсуждение недостатков того, что в настоящее время представляется как наиболее обещающее философское видение прогрессивной политики: модель «делиберативной демократии» предложенная Хабермасом и его последователями.
Наш подход весьма полезно противопоставлять их взглядам потому, что схожие места в концепции радикальной демократии, которую защищаем мы, и той концепции, которую предлагают они, действительно существуют.
Как и они, мы критикуем агрегативную модель демократии, сводящую демократический процесс к выражению интересов и приоритетов посредством голосования, преследующего своей целью выбор лидера проводящего определённую политику.
Как и они, мы возражаем против этой обедненной концепции демократической политики, которая не признает такого пути, где политические идентичности не даны, а образованы и реконституированы посредством дебатов в политической сфере.

Как мы пытаемся показать, политика не заключается в простом наборе уже существующих интересов, но играет существенную роль в оформлении политических субъектов.
В этих вопросах мы сходимся с последователями Хабермаса.
Более того, мы соглашаемся с ними по поводу необходимости принятия во внимание множества разных голосов, которые заключает в себе демократическое общество, дабы расширить поле демократической борьбы.
Однако, существуют важные точки различия между нашими взглядами, которые связаны с теоретическими рамками, оформляющими наши основные концепции.
Центральная роль, которую играет концепция гегемонии в нашей работе, перекрывает все возможности последнего примирения (final reconciliation) любого вида рационального консенсуса, полностью включающих «нас».

Для нас, не-исключающая публичная сфера рационального аргумента концептуально невозможна.

Конфликт и разделение, на наш взгляд, не являются ни нарушением, которое, к сожалению, не может быть исправлено, ни эмпирическими помехами, делающими невозможным полное представление гармонии, которую мы не сможем достичь, потому что никогда не сможем полностью оставить в стороне наши партикулярности для того, чтобы действовать в согласии с нашим рациональным «я», с гармонией, которая будет, тем не менее, формировать идеалы, к которым мы стремимся.
На самом деле, мы поддерживаем утверждение, что без конфликта и разделения плюралистическая демократическая политика была бы невозможна.
Убеждение в том, что заключительное разрешение конфликта в конце концов возможно, даже если это видится как асимптотический подход к регулятивной идее рационального консенсуса, далекого от создания необходимого горизонта для демократического проекта, является рискованным мероприятием.
Понимаемая таким образом плюралистическая демократия становится «само-
опровергаемым идеалом», потому что сам момент её реализации будет совпадать с её распадом.
Вот почему мы подчеркиваем, что для демократической политики является жизненно важным признание любой формы консенсуса именно как результата гегемонистической артикуляции, и что он всегда имеет свое «внешнее» которое препятствует его полной реализации.
В отличие от последователей Хабермаса, мы не рассматриваем это как что-то подрывающее демократический проект, а, наоборот, видим в нём необходимое условие возможности его существования.

Заключительное слово – о том, как мы представляем себе наиболее насущные задачи, стоящие перед левой мыслью.
Некоторые зовут «обратно к классовой борьбе».
Они говорят, что левая мысль слишком тесно оказалась связанной с «культурными» вопросами и что борьба с экономическими закономерностями оказалась заброшенной. Они говорят, сейчас настало время оставить навязчивую идею «политики идентичности» и прислушаться снова к требованиям рабочего класса.
Что можно сделать из такой критики?
Находимся ли мы сегодня в положении, обратном тому, что создало фон для нашей рефлексии заключающемся в критике «левой» мысли за то, что та не берет во внимание борьбу «новых движений»?
Это правда, что эволюция левых партий оказалась таковой, что они, преимущественно, обратились к средним классам, но не к рабочим.
Но это произошло из-за их неспособности представить альтернативу неолиберализму и из-за их некритического принятия императивов плюрализма, а не из-за предполагаемого страстного увлечения вопросами «идентичности».
Решение заключается не в том, чтобы забросить «культурную» борьбу и вернуться к «реальной» политике.
Один из центральных принципов «Гегемонии и социалистической стратегии» заключается в необходимости создания цепи эквивалентности среди различных видов демократической борьбы направленной против разных форм зависимостей.
Мы доказывали, что борьба против сексизма, расизма, сексуальной дискриминации, и защита окружающей среды должна быть артикулирована вместе с борьбой рабочих в новом проекте «левой» гегемонии.
Переводя это в ставшую нынче модной терминологию, мы настаивали, что левая мысль должна настороженно относится как к вопросам «перераспределения» (redistribution) так и «распознавания» (recognition).
Это то, что мы имели ввиду под «радикальной и плюралистической демократией».
Сегодня, такой проект остается уместным как никогда, что, однако нельзя понимать как то, что его становиться легче представить.
На самом деле он видится иногда более чем осмыслением «радикализированной» демократии, таким, как если бы его первым приоритетом являлась защита от сил, коварно угрожающих ему изнутри.
Вместо того, чтобы укреплять демократические институты, триумф демократии над своим коммунистическим оппонентом, похоже, породил её ослабление.
Недовольство демократическим процессом достигает пугающих пропорций и цинизм по поводу политического класса является настолько распространенным, что подрывает основы гражданского доверия к парламентской системе.
Здесь, конечно, нечему радоваться, особенно по поводу состояния политики в либерально-демократических обществах.
В некоторых странах эта ситуация была разумно взята на вооружение популистскими демагогами правого крыла и успех людей типа Хайдера и Берлускони доказывает, что подобного рода риторика оказывается в состоянии вызвать очень значительные последствия.
Пока левые оставляют в стороне гегемоническую борьбу, и настаивают на занятии позиции центра, остается очень небольшая надежда, что этот порядок вещей будет изменен.
Чтобы быть уверенным, мы должны увидеть возникновение сопротивления попыткам транснациональных корпораций установить свое господство над всей планетой.
Но без видения альтернативных вариантов организации социальных отношений, где будет восстановлен центральный характер политики над тиранией рыночных сил, эти силы будут оставаться, в сущности своей, обороняющимися.
При построении цепи эквивалентностей между разными формами демократической борьбы, возникает необходимость проведения границы и определения оппонента, но этого недостаточно.
Необходимо так же осознавать ради чего происходит борьба, какое общество планируется установить.
Это так же требует от левой мысли адекватного восприятия природы властных отношений и динамики политики.
Того, что находится в основе построения новой гегемонии.
Итак, наш лозунг: «назад к гегемонической борьбе».

Эрнесто Лакло и Шантал Муфф
Ноябрь 2000
Перевод Ивана Гололобова.


Tags: Дискурс-анализ, Лаклау, Муфф
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic
  • 4 comments